Разведчик

Уланов Андрей Андреевич

— Теперь, — торжественно так Виртис изрек, — ты удостоился лицезреть Ее Высочество.

Да уж, думаю, удостоился… улицезреть. Ох, неспроста все эти штучки-дрючки.

Вытер пот со лба — точнее, масло по нему еще больше размазал и чисто машинально капот захлопнул, а мотор возьми и заведись.

Я аж подскочил. Открыл капот обратно, заглянул — точно, работает. Тут уж я вообще что-либо понимать перестал. Как во сне — дошел до дверцы, открыл — рыжая уже успела обратно в кузов перебраться, догадливая, — сел и к Каре повернулся.

— Ну, — спрашиваю, — и что?

Ничего

мне эта кошка рыжая не сказала, только посмотрела… обещающим таким взглядом. Много чего разного обещающим.

Глава 17

Проснулся, еще глаз не открыл, слышу — что такое? Где-то рядом, под самым окном, гармонь играет.

На поле танки грохотали,

Танкисты шли в последний бой.

А молодого лейтенанта несли

С пробитой головой.

Вскочил с кровати, высунулся в окно — точно. Посреди двора королевского замка, в стожке сена — и кто его только тут насыпал, — сидит рязанская рожа в нашей гимнастерке и выводит:

В наш танк ударила болванка,

Погиб отличный экипаж.

Четыре трупа возле танка

Украсят боевой пейзаж.

Я быстро оделся, сапоги натянул, махнул прямо через подоконник и иду. А этот — хоть бы хны, даже бровью не повел. Словно тут каждый день полковники табунами ходят, а уж простые сержанты и вовсе ротами маршируют. Сидит себе и наяривает:

Нас извлекут из-под обломков,

Поднимут на руках каркас.

И залпы башенных орудий

В последний путь проводят нас.

Я рядом стал, дослушал до конца.

— Эх ты, — говорю, — Рязань. Что ж ты вытворяешь? Такой аккордеон замечательный, не какая-нибудь там фабричная работа, а настоящий мастер делал, да еще небось и на заказ. Этому трофею цены нет, а ты на нем, как на трехрядке, наяриваешь, на одних басах. За такую игру на кухню вне очереди отправляют.

Рязань голову поднял — глаза до чего голубые — и усмехается.

— Ты, что ли, лучше сыграешь?

— Да уж получше тебя, — говорю.

— А ну, попробуй, — и аккордеон мне протягивает. Ну, я рядом с ним сел, ремни надел, по клавишам прошелся — загляденье. Такой глубокий и чистый звук — давно не слыхал.

— Чего играть-то? — спрашиваю.

— А чего хочешь.

— Ладно, — говорю, — получи. И начал.

Вьется в тесной печурке огонь.

На поленьях смола, как слеза,

И

поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Рязань до конца дослушал и говорит:

— Хорошо играешь. Но тоже не Шаляпин.

— От Лемешева и слышу, — отвечаю. — А ну, сам покажи.

Рязань аккордеон обратно забрал и как врежет:

Над границей тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят.

У высоких берегов Амура

Часовые Родины стоят.

— Ну, вот, — говорю, — опять ты его на одних басах терзаешь. А ну, отдай вещь.

У меня-то слух натренированный — в темноте кромешной шаги часовых ушами ловить. Ну а если артиллерия концерт начнет, могу не хуже любого дирижера — эта немецкая стапяти-… это наши дивизионные; гулко, с оттяжкой — «тигр» из своей дуры долбанул. Тот еще оркестр.

Исполнили мы с ним на пару «Темную ночь», потом из «Трактористов» — «Броня крепка и танки наши быстры», потом «Синий платочек» — это совсем хорошо было, ну и, само собой, «Катюшу». Народ местный вокруг нас собрался. Ну, картина и в самом деле на раз — в черт-знает-каком-мире, посреди двора королевского замка, развалились двое славян и наяривают себе.

Сыграли так еще с десяток песен, и тут Рязань говорит:

— Это я все и без тебя знаю. А новое чего-нибудь?

— Новое? — спрашиваю. — А ты новую «Лили Марлен» слыхал? Образца 44-го?

— Нет.

— Ну, вот и лови, и давай на этом концерт заканчивать.

И сыграл.

— Ну, — Рязань говорит, — шикарно играешь. Хоть в королевские менестрели записывай.

— Ладно, — говорю, — поиграли, и будет. Ты лучше расскажи, кто ты есть и чего здесь валяешься?

— А чего рассказывать, — говорит. — Ты сержант?

— Старший.

— А я просто. Ты пехота?

— Бери выше, — говорю, — дивизионная разведка.

— Ну а я артиллерия. ИПТАП, слыхал про такое?

— Как же, — говорю, — сорокапяточки. Смерть врагу, конец расчету. Наслышаны, знаем.

— У нас уже новые были, — говорит, — 57-ми. Вот с одной такой я сюда и угодил.

— А здесь, — спрашиваю, — чего делаешь?

— А я, — говорит, — замковым ПВО заведую. В правом крыле одна наша зенитка стоит, 85-ти, в левом — фрицевская, восемь-восемь. И еще «эрликон» на главной башне торчит, только к нему снарядов вечно нет.

— Тут я как раз помочь могу, — говорю. — У нас недавно «фоккер» хлопнулся, 190-й, там этих снарядов штук пятьсот — если подойдут, конечно.

Рязань аж подскочил.

— Слушай, — говорит, — да за такое, за такой подарок я… я…

— Ты бы, — усмехаюсь, — хоть имя свое сказал. Я вот, например, на Сергея Малахова, бывает, отзываюсь.

— А чего имя, имя у меня простое — Рязанцев Николай.

— Точно, — говорю, — я как твою рожу из окна увидел, сразу подумал — Рязань-матушка.