Разведотряд
Шрифт:
Вернее, подпевал. Пластинка Берлинской государственной капеллы, шипя и потрескивая, крутилась в красно-бархатной утробе портативного патефона.
— Всё-таки Фуртвенглер [11] — это… — Карл неопределённо помахал сигарой, видимо, выражая мысль, в которой слов не хватало для восторга.
Не хватало их и по другому поводу.
— А Геббельс… — теперь тот же жест выражал явные неудовольствие и досаду, — после этих его еврейских квот на музыкантов… Как на картошку, честное слово! Когда уехал Бруно из Берлинской филармонии, Клемперер из столичной оперы… А-а!.. — окончательно и как-то
11
Вильгельм Фуртвенглер — выдающийся немецкий дирижёр, единственный среди немецких музыкантов-неевреев, который поднял голос протеста против изгнания из Германии музыкантов «не той национальности, которая нам нужна сегодня».
Синхронно взвизгнула и игла патефона, соскочив с пластинки.
Карл аккуратно уложил звукосниматель в паз и снял пластинку с тонвала. Вздохнул и захлопнул дерматиновую крышку патефона с алюминиевой бляхой вездесущего легионерского орла.
— На что вы там так вдохновенно уставились, Стефан? — спросил он, садясь за массивный ореховый стол и пододвигая к себе объёмистую папку.
Его адъютант Толлер, деликатно оставив невербальные замечания Бреннера по поводу рейхсминистра без комментариев, стоял в ореоле золотистого закатного света у открытого окна, заложив руки за спину.
— Тут тоже когда-то выступал знаменитый оперный певец, — кивнул он за узорчатую решётку. — Русский бас Теодор Шаляпин вы, конечно, знаете…
— Где? — слегка удивился гауптштурмфюрер, поскольку за окном играла янтарём бескрайняя гладь моря, закругленная горизонтом. — Неужто в ресторане усадьбы? В этом «Гевандхаусе» и тапёра толком не расслышишь…
— Тут, внизу, есть грот с замечательной акустикой. Его здешняя хозяйка подарила великому певцу, — пояснил Толлер.
— Какая осведомлённость… — проворчал Бреннер. — Это часом не гауптман Иванов из разведшколы вам экскурсию устроил? Наш краевед. Кстати, он не приходил за своими бумагами? — обернулся Карл на аршинное полотно в тяжеловесном дубовом багете, за спиной. — А то я так увлекся вистом в компании Розенфельда и его волчат, — они как раз праздновали пуск своего «Укрытия», — что вовсе забыл о просьбе гауптмана…
— Прошу прощения… — недоумённо вздёрнул белёсой бровью адъютант. — О какой просьбе? Я, собственно говоря, не в курсе…
— Значит, не заходил, — констатировал Бреннер. — Он попросил меня подержать в сейфе кое-какие свои бумаги, пока съездит в Ялту.
— Тысяча извинений, но я бы на вашем месте не стал этого делать, герр гауптштурмфюрер… — нахмурил ту же белёсую бровь Стефан. — Я слышал, что бригаденфюрер фон Альвенслебен из «Анненербе» подключил его к своим изысканиям, и вполне возможно, что там, в сейфе, их документы. А это значит…
— А это значит только то, что в них нет ничего стоящего, — вполголоса заметил Карл. — Какие-нибудь пасторальные бредни в духе фёлькише, народного стиля. Что, Людвиг (Бреннер мог себе позволить называть по имени Людвига фон Альвенслебена, бригаденфюрера СС, начальника СД генерального округа Таврия) уже и здесь нашёл… — кивнул он через плечо на картину, — …клеммы психофизической энергии земного поля?
На полотне работы Лагорио, точно так же, как и за восточными окнами кабинета, багровели утёсы Медведь-горы, разве что масляные краски чуть потемнели с начала века. Или лак потемнел.
— Не удивлюсь, — пожав узкими плечами, отозвался Толлер и добавил довольно неожиданно для своего далеко не сентиментального
Бреннер недоуменно поднял голову от бумаг.
— О чём это вы, Стефан? Когда это вы умудрились здесь жарить сосиски на горе? Да ещё ночью…
— В детстве, господин гауптштурмфюрер, — бледное лицо Толлера чуть разрумянилось ностальгической улыбкой. — В детстве. И не баварские сосиски, а советскую колбасу «Die Liebhaberische — Любительскую». Хоть я и до сих пор не понимаю, за что её можно было бы полюбить… — И, упреждая ещё большее недоумение своего шефа, Стефан поспешил пояснить: — Видите ли, в 26-м году, во время Веймарской республики, я был пионером. «Спартаковцем — смелым бойцом»… — иронически дёрнул он уголком рта. — И по приглашению советских пионеров попал в первую интернациональную смену детского лагеря «Артек», когда тут жили ещё в палатках и еду готовили на кострах…
— Надо же… — хмыкнул Бреннер, цепляя за хрящеватые раковины ушей дужки очков. — И что ж вы, христопродавец, присягнули тут на верность камраду Сталину?
— Вполне возможно… — немного подумав, согласился адъютант. — Но вряд ли сообразил, когда это случилось. Море, знаете ли, арбузы и виноград, любовные записки в дупле почтового дуба и фройлян Муся из старшего отряда…
— Ваш пионерский партайгеноссе?
— Скорее фюрер… — педантически уточнил Толлер и без запинки выговорил непростое русское слово: — Пионервожатая.
— Бог вам судья, — хмыкнул гауптштурмфюрер. — Раз уж мы вспомнили этого Иванова… — он взглянул на адъютанта поверх круглой оправки очков. — Будьте любезны, Стефан, принесите мне его личное дело и положите на стол, на самом видном месте, чтобы с порога кабинета оно ему глаза мозолило…
На недоумённо-вопросительный взгляд адъютанта он пояснил с лукавой гримасой:
— Пусть помнит, сукин сын, с чьих рук ест… А то вся эта их бредовая сверхсекретность «наследия предков» весьма способствует развитию мании величия.
— Всегда восхищался утончённостью ваших методов, — со сдержанным подобострастием произнес Толлер.
Так что Бреннер до конца и не понял, не было ли в этом подобострастии изрядной доли язвительности.
— Сию минуту! — Стефан направился к дверям и уже взялся за медный завиток ручки, как…
Двери с треском распахнулись навстречу и его чудом не сшиб с ног взъерошенный связист, СС-штурман из шифровального отдела — мосластый остзеец с белой копёнкой непослушных волос.
— Герр гауптштурмфюрер! — завопил он с порога, не удосужившись даже поддержать Толлера, шарахнувшегося от него в массивную стойку-вешалку, и загрохотал сапогами по паркету прямо к столу Бреннера. — Агент «Еретик» вышел на связь! — связист, едва не поскользнувшись на жирной паркетной мастике, опасно затормозил у стола. — Это срочно! И… и совершенно секретно!.. — он перевёл дух, чуть было не вскочив на ореховую столешницу. — Надо срочно всех оповестить!
— Вот как? — иронически взглянул на него снизу-вверх Бреннер поверх очков. — Однако странные у вас представления о секретности, унтер-офицер…
— Идиот! — брезгливо пробормотал Стефан, придержав рогатую вешалку; затем одёрнул полы кителя и вышел.
Не более чем минутой позже из кабинета выскочили Бреннер, даже без кителя, и шифровальщик…
Глава 7. Картина маслом. Л. Ф. Лагорио и Я. И. Войткевич
Май 1943 г. Гелек-Су.