Разведотряд
Шрифт:
Да и показалось, пока Саша не высмотрел случайно прорез, который, несмотря на глубину, не развалил холст на лохмотья, а будто бы акцентировал внимание именно на себе — небольшом прорезе, величиной с ладонь — и оттого ещё более странном. Все остальные разрезы были нанесены наотмашь, прямые или дугой, самый кудрявый — зигзагом, но не этот. Этот был как бы петлёй с разведёнными вниз концами. Кто станет в сердцах вымалёвывать такую хитрость?…
Хотя и в этом случае Сашу удивил бы только вандализм, явно не свойственный Войткевичу. Но… Но именно такую «петлю» он
Новик перевёл хмурый взгляд на Войткевича. Тот невозмутимо закуривал у окна, даже не пытаясь скрыться за шторой.
— Возвращаться подземным ходом нам не с руки, — будто почувствовав взгляд старшего лейтенанта, обернулся он. — Ход теперь для нас — мышеловка или станет мышеловкой для ребят… — кивнул Яков на картину, имея в виду разведчиков, которые уже уволокли «языка» в подземелье. — Если, конечно, мы или боцман сейчас не отвлечём фрицев на себя.
— Что ты предлагаешь? — как-то не сразу отозвался Новик, сгоняя со лба угрюмую морщину недобрых предчувствий.
— Прорываться к боцману и войти в ход на последнем участке, в беседке с гипсовой дояркой. Дождаться там ребят с «языком»… Или уже встретиться с ними… — подумав, уточнил он. — И всем вместе выйти за парком. Только надо рвать всё по дороге к чёртовой матери, чтобы фрицы так и не поняли, откуда мы взялись и куда провалились.
Не дожидаясь решения старшего лейтенанта, Войткевич вернулся к подземному ходу и, пригнувшись, гаркнул во мрак:
— Громов!
— Га-а?!.. — гулким далеким эхо отозвалась чёрная глотка подземелья.
— Не жди, рви! Встреча у бабы! — только теперь Войткевич удосужился, высунув голову обратно, вопросительно взглянуть на старшего лейтенанта, руководителя всё-таки операции.
«Если немцы про ход знают… — мучительно поморщился тот. — А похоже, что знают. То ловушка скорее всего действительно, ждёт там, в подземелье. Как ни крути, а прорваться поверху шансов и впрямь больше… — Новик испытующе уставился на морпеха. — Если, конечно, не будет ещё каких-нибудь неприятных сюрпризов».
Но физиономия Войткевича, как уже заметил Саша, в такие минуты становилась особенно безмятежной, можно сказать, злокачественно невинной, как у гопника при виде милицейской облавы. Поди разбери, то ли гражданин честно спёр жменю семечек у бабки, то ли зарезал её, к чертовой матери, за ту же жменю…
— Ладно! — Новик выдернул из ячейки подсумка немецкую гранату в косой насечке стальной рубашки и принялся откручивать колпачок чеки с длинной деревянной рукоятки.
Этих секунд хватило подумать: «С кем бы и в какую игру и ни играл ты, Яков Осипович, с нами ли, с немцами, игра эта ещё не окончена, и уж лучше играй на глазах. Так хоть шансы равны».
— Пошли… — не оборачиваясь,
За ним сдвинулся с места Колька Царь. И наконец крикнув ещё раз в темень хода: — У бабы! — двигаясь по-кошачьи пружинисто, присоединился Яков.
— Два немца… — приостановился у самых дверей Саша, ткнув большим пальцем в себя и Романова. Тот моментально подтянулся и оправил полы серого мундира. — И одна пленная Das Partisanenschwein… — смерил Саша взглядом Войткевича.
— Я не понял… — недобро насупился Яков, взявшись за пряжку ремня с латунным якорем.
— А я понял! — невозмутимо подал голос Колька Царь и бесцеремонно скинул с плеча Войткевича ремень «шпагина». — «Партизанен швайн». Партизанская свинья…
Глава 8. Коридорные страсти
Конвой в интерьере
Два немца, два штурмфюрера — унтера СС в полевой форме трусцой поспешали по анфиладе дворца, пронзённой косыми лучами червлёного золота сквозь высокие стрельчатые окна. Поспешали, держа за локти самого традиционного, можно сказать, хрестоматийного «russischen Partisanen» — с бородой, наверняка вшивой, в засаленной тельняшке и вылинявшей гимнастёрке, выпростанной из галифе. Руки партизана были скручены за спиной ремнём. На подозрительные взгляды встречных офицеров разных родов войск и рангов, но одинаковых своим тревожным и вопросительным выражением лиц: «Что, черт возьми, Was ist Dass?», — унтера не обращали внимания, как, впрочем, и на козыряние часовых…
Хотя именно последних им и стоило опасаться. Если для какого-нибудь артиллеристского полковника или корветтен-капитана вся эта гефрайтерская мелочь, суетившаяся под ногами по каким-то своим неведомым делам, была на одно лицо, то вот Фридрих из батальона охраны вполне мог бы узнать Генриха из хозяйственной роты. Да и Генрих видал Фридриха, по крайней мере, в лицо, когда тот приходил на кухню выменять свежую рыбину на коробку шпрот. А вот этих двоих не мог признать ни тот, ни другой; хотя откуда знать в роте — не вернулся ли кто из отпуска во взводе, или наоборот?…
Так что пока везло. Часовые вопросительно хмурились из-под обрезов лаково чёрных касок, посыльные на бегу оборачивались, а русская горничная так просто остолбенела, когда пленный партизан подмигнул ей из-под козырька тёплого барашкового кепи, съехавшего на нос… И жалобно как-то накуксилась. Но рано или поздно навстречу им должен был попасться штурмбанфюрер Гейгер, комендант Гелек-Су, который в лицо (то есть в морду, конечно) знал даже кота Фердинанда, которого и на кухне-то видели чаще всего с тыла, когда тот уже выдирался в форточку, потянув со связки сардельку.
— Проверьте все кабинеты! Простучите панели! Протрусите постели! — отрывисто, с нервной одышкой, командовал Гейгер, расталкивая солдат по дверям кабинетов. — Если надо — порите матрацы! Двигайте всё, что не прибито к полу гвоздями, а что прибито тем более, выкорчевывайте, к чёртовой матери… Впрочем, нет! — спохватился он, поняв, что, пожалуй, погорячился. — Пороть и корчевать не надо, на балансе всё-таки…
И уже вдогонку очередной паре охранников крикнул в глубь очередного кабинета: