Разведотряд
Шрифт:
Уловив его блуждающую улыбку («Ослепительная была дама супруга директора…»), Мария Васильевна чуть удивлённо вскинула чёрную, точно нарисованную твёрдой рукой, бровь, но слова его приняла как комплимент:
— Спасибо. Значит, мне показалось — и слава богу, а то…
— Вам не показалось, — неожиданно для себя перебил её Саша.
Почему-то остро захотелось избавиться от сомнений. По-любому, как бы там ни вышло… Пусть окончательно, пусть наоборот, подтвердив свои сомнения в качестве обоснованных подозрений… Лишь бы не
Он решительно сгрёб спички в фанерный коробок.
— У вас великолепная интуиция, Мария Васильевна.
— Всё-таки что-то случилось у вас с Яшей, — кивнула сама себе Мария Васильевна и, подумав, отложила нож. — Саша, лейтенант Войткевич — он штрафник и, конечно, человек… сложный, натура…
— Чёрт с ней, с его натурой! — Новик резко бросил на стол коробок, рассыпав спички, и спохватился. — Извините, я кажется, горячусь…
— Продолжайте, — с учительской благожелательностью поощрила его Мария Васильевна, словно не заметив рассыпанный коробок.
— Тут такая картина складывается, что не знаю что делать…
Картина на засаленных досках стола складывалась и впрямь довольно скверная. Пододвигая пальцем спички одну к другой, Саша словно складывал пиктограмму своих сомнений…
«Во-первых, это становится уже пошлой традицией: как только разведотряд во взаимодействии с группой Войткевича затевает операцию — непременно либо попадает в засаду, либо обнаруживается немцами в первые же минуты… И что ещё более странно!.. — Тут Новик невольно сломал спичку, превратив в клинописный вопросительный знак. — Всякий раз группа практически благополучно, почти без потерь, выходит из мешка, когда на нём уже и завязка стянута!»
— Складывается впечатление, что нас выпускают нарочно, — пробормотал лейтенант с сомнением, словно не веря и сам себе. — Почему? Не потому ли, что им выгоднее сохранить своего человека в разведотряде, чем уничтожить его… — Боясь, что она не поняла его, Саша пустился было в толкование: — Ну, чтобы и впредь иметь возможность знать о наших планах и…
— И возглавить процесс, если нет возможности его предотвратить, — закончила за него с улыбкой Мария Васильевна.
— Ну, да… — переварив, улыбнулся и лейтенант.
Но одновременно улыбка покинула лицо Марии Васильевны.
— А кроме косвенных… — спросила она, нахмурившись и даже с некоторой тревогой. — Есть ещё какие-то доказательства в пользу того, что в отряде шпион? А то…
— Я понимаю! — потрепал смоляную чёлку Новик. — А то это слишком похоже на следственную практику НКВД, когда виноват не тот, кто наступил…
«В дерьмо… — закончил он про себя, спохватившись. — А тот, кто нагадил».
— Когда за всякой аварией должен быть вредитель, — поправился он вслух. — Нет, к сожалению…
«А это уже во-вторых: на первом же допросе Стефан Толлер без обиняков заявил, что в разведотряде штаба русского флота имеется шпион абвера. Вот только кто он?
— Точно, не знал, — убеждённо повторил Саша, поджигая у вытяжки лампы гнутую спичку, символизирующую сутуловатого эсэсовца. — Его боцман спрашивал… по душам, без протокола…
— Думаю, что и без переводчика… — вздохнула Мария Васильевна.
— Но и без рук, — слегка смущаясь, заверил Саша, подкуривая от гнутой спички папиросу.
— Да я верю… — насмешливо дрогнула уголком рта женщина. — С Корнеевой наружностью истового казака он и так вполне сойдёт за европейский ужас… Но почему всё-таки Войткевич? Только ли потому, что в вашем отряде все люди проверенные, а…
— Нет, конечно! — помахал почти истлевшей спичкой Новик. — Что значит, проверенный — непроверенный… Я всё-таки в НКВД служил, Мария Васильевна. Блоху можно найти и на лысой собаке…
— Ну, тогда… — задумчиво, будто решаясь на что-то, посмотрела на него Мария. — Я… как лысая собака… — она остановила ладонью его протестующее мычание. — Я должна предупредить вас, Саша, что свои подозрения вы обсуждаете с дочерью репрессированного военачальника из числа бело…
— Мария Васильевна! — выпустив папиросный дым, укоризненно протянул Новик. — Я же уже сказал…
— Тогда почему всё-таки Войткевич?
— Вот… — зачем-то оглянувшись на войлочный полог входа, полез в нагрудный карман гимнастёрки лейтенант и вынул сложенный вчетверо блокнотный листок. — Что это? — Он разгладил листок ребром ладони и пододвинул к краю стола. — Давно хотел спросить вашего совета…
«А это в-третьих: петля и снежинка на первый взгляд. Знаки, которые Войткевич оставил на картине в кабинете Бреннера».
— Похоже на рунические знаки, — после минутной паузы подняла на него встревоженный взгляд угольных зрачков Мария Васильевна и пояснила: — Это такая письменность… Вернее, не столько письменность, сколько особые сакральные символы, основанные на латинском или греческом, это до сих пор спорно, алфавите. Может, даже и наоборот — латынь от них. Но древние скандинавы и германцы пользовались ими для гадания и религиозных ритуалов.
— И что они значат? — торопливо потушив папиросу, налёг грудью на стол — придвинулся Новик.
— Не скажу точно, — виновато пожала плечами Мария Васильевна. — Интересовалась постольку поскольку, ещё в институте. По-моему, вот это… — она подчеркнула ногтем нарисованную химическим карандашом петлю с разведенными вниз концами: — Наследовать, передать, послать, оставить…
— Так много значений? — недовольно хмыкнул Новик.
— Как у предиката в иероглифическом алфавите, — кивнула Мария, увлекаясь и явно проигнорировав застойную гримасу лейтенанта. — А это может быть и древо жизни, в расширенном трансцендентном понимании, и просто дерево, тис, например, — продолжила она, отправляя за ухо седую прядку, упавшую на глаза.