Разведотряд
Шрифт:
— Ты оставлял за собой вариант на случай дуэли… — напомнил Новик.
— А:… — задавил красную искорку подошвой сапога Яша. — Вариант мой туп, как всё гениальное. Ты пойдёшь со мной. К почтовому дубу. На встречу с гауптштурмфюрером Бреннером. Убедишься. Но… — он повернул голову к Саше, однако взгляда его не нашёл. Старший лейтенант упрямо смотрел на луну, проседающую в сосновых лапах. — Но убедишься только в том, что я действительно германский шпион. Оборотень… — проследив его взгляд на серебристый череп луны, добавил Войткевич. —
— Попробую… — после минутной паузы, негромко подвёл итог беседе Новик.
Он действительно мог только попробовать. Верить — не мог. Но попробовать мог. Особенно после того, что сказал ему ефрейтор Ранев… Про Настю. Его Настю…
Хотя, казалось бы? Какая связь между этим матёрым, то ли нашим, то ли фашистским, то ли всё сразу, разведчиком? И его Настей… Такой открытой, искренней и неистовой — как пламя, игривой и обжигающе честной — как ласковый огонёк. Но…
«Ей-то не только никто поверить не захотел, но даже попробовать…» — думал он, шагая уже назад, на базу.
Глава 13. Вперёд прорывались отряды…
Аю-Даг. 28 мая 1943-го
Дерево царствовало над тесной поляной, словно змеясь во все стороны древним многоголовым драконом. Морщинистая шкура проглядывала тут и там в резной чешуе листвы, будто длинные шеи исподволь подкрадывались, окружали… И вот-вот из ночного лунного сумрака распахнутся одна за другой, зашипят, клыкастые змеиные пасти. Ночью, с кладбищенским брожением луны, то и дело оступавшейся в чёрных облаках, меньше всего казалось, что дерево напевало задорные пионерские песни.
— Почтовый дуб… — пробормотал Новик.
Ошибиться невозможно было. Вот и колодезно-чёрный провал на высоте человеческого роста в кряжистом чудовищном теле, словно голодно раскрытый рот.
— Откуда ты про него знаешь? — обернулся Саша. Достаточно подробно живописуя свою шпионскую и анкетную биографию, Войткевич пионерскому детству отвёл совершенно другое место, за которое и «Спасибо великому…» язык сказать как-то не поворачивался: макаренковскую колонию поминал. — Я и от местных не слыхал…
— Книжки в детстве читать надо было, — оттёр рукавом вспотевший лоб Яша. — Например, «Маленькие испанцы» Кононенко, кажется, или «Военную тайну» Гайдара. Очень поучительно…
— Ага… — проворчал Новик, поправив на груди шмайсер. — Прямо пособие для будущего Мальчиша-Плохиша. Там что, и точные координаты дуба указывались?
— Точное местоположение нам любезно указал наш проводник… — Яша протолкнул вперед себя Стефана Толлера, не преминувшего в очередной раз зарыться в каменной осыпи на разъехавшихся ногах чуть ли не носом.
— Ну да, конечно. Надёжный источник, — хмыкнул Новик.
— М-да… — скептически проводил взглядом Войткевич тощего Толлера, сползающего по гравию на четвереньках. — Пожалуйста вам, «Вперёд прорывались
— То есть?
— То есть вы с ним останетесь чуть ниже, в лесу, — пояснил Яков. — Бреннер ждёт меня в качестве своего бывшего агента, значит, ждёт одного.
— Логично, — саркастически согласился Новик. — Зачем агентам абвера свидетель из советской разведки?
— Прямо мысли мои читаешь… — вздохнул Войткевич. — Ты думаешь, он поверит, что, пропав на два года, я только тем и занимался, что вербовал для абвера русских разведчиков? В надежде на победу германских войск. Особенно сейчас… — нажал он на последний аргумент. И, не дождавшись ответа Новика, заключил: — Так что я пойду сам и приведу его сам.
— А почему ты думаешь, что он придёт один?
— Не думаю… — хмыкнул, забрасывая за спину патриотически-неизменный ППШ, Яков. — Уверен, что не один. Так что посматривай…
Он заскрипел гравием, взбираясь на последний подъём перед поляной, укрытой мрачной кроной дуба. Беспечно, как на прогулке по ночным аллеям санаторного парка, насвистывая что-то довольно трудновоспроизводимое, не иначе оперную партию…
Разговор Войткевича с его бывшим куратором был недолгим. И все это время Новик напряженно думал: «А бывшим ли? Уже одно то, что разговор их проходит наедине, наводит, так сказать… О чём говорят?»
— Какого сигнала ждут от вас ваши коллеги? — спросил Войткевич у сухопарой фигуры, материализовавшейся из лунного сумрака с бесшумной лёгкостью призрака.
Спросил, даже не глядя на неё, а увлечённо шуруя пальцами в палой листве, набившейся в дупло почтового дуба.
— Hab' nicht verstanden… — скрипнул в темноте голос «призрака», одетого в мешковатый летний костюм из чёрной фланели. — Не понял? Здравствуйте, Якоб…
— Gute Nacht. Я говорю, какого сигнала от вас ждут ваши солдаты, чтобы схватить меня?
— Какой смысл?
— Какой смысл меня арестовывать? — Войткевич, вынув руку из чёрной утробы дупла, оттёр её, по обыкновению, о штаны. — Так и думал… — заметил он неизвестно по какому поводу. И, так и не предложив руки Бреннеру, «грязная, мол», продолжил: — По-моему, смысл самый прямой. Не отпускать же меня обратно к партизанам.
— В разведку… — уточнил Карл-Йозеф, но в несколько вопросительной интонации. — В русскую флотскую разведку?
— Тем более и непременно, — охотно подтвердил Яша, чуть бравируя знанием немецких идиоматических выражений. — Присядем?