Развод

Шэ Лао

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Наступил канун Нового года, везде царило оживление. Когда на смену старому году приходит новый, люди оказываются во власти каких-то таинственных сил, и только Лао Ли оставался равнодушным ко всему. Жена приготовила новогодние блюда, послала подарки госпоже Чжан и остальным своим друзьям, принарядила детишек. Иногда Лао Ли помогал ей, но делал это машинально, так же как и ел, – шевелились только руки и губы, а мысли были далеко. Во дворе ему дважды встретилась госпожа Ма-младшая, он нарочно опускал голову, а потом жадно смотрел ей вслед. Она – загадка, более того – волшебница. Чем

больше он восхищался ее гордостью и независимостью, тем сильнее презирал собственную трусость и никчемность. Он похудел и осунулся, хотя в праздничные дни жена готовила всякие вкусные блюда. Он утешал себя тем, что все это признаки влюбленности: руки – в огне, сердце – в смятении. Хоть бы ему приснилось что-нибудь хорошее, так нет же: во сне он либо плакал, либо видел какую-то ерунду.

Ночь. Жена и дети уснули. Лао Ли зажег праздничную красную свечу, прислушался к голосам и треску хлопушек на улице и еще сильнее ощутил тоску. Ему вдруг почудилось, будто в соседней комнате кто-то тихонько всхлипывает. Но ведь она сейчас у свекрови?

Потрескивали угли в жаровне, изредка вспыхивало пламя. Никогда еще Лао Ли так не ощущал своего одиночества.

Но вот до него донеслись голоса двух женщин. Стараясь подавить волнение, Лао Ли надеялся услышать хоть слово, но ничего не мог разобрать, однако на душе у него стало неожиданно радостно.

Через некоторое время госпожа Ma-младшая ушла от свекрови. Старуха покряхтела, покашляла и загасила свет.

Он смотрел на ее, окно. У нее тоже горела свеча, он понял это по колеблющимся теням. Лао Ли тихонько открыл дверь и остановился на ступеньках. Темным-темно, и кажется, что звезд на небе больше, чем обычно. Еще в детстве он слышал, что в Новогоднюю ночь все духи спускаются на землю. Сейчас он уже не верил в это, но чувствовал, что эта ночь в самом деле приносит умиротворение. Ее темнота не внушает страха, а от взрывов хлопушек сердце наполняется каким-то особым светлым чувством: исчезает ощущение реальности, грустно и в то же время весело. Лао Ли вздохнул, глядя на звезды. Стало годом больше, а зачем? Он озяб, но не мог расстаться с этим вечером. На бумаге окна шевелилась ее тень. Женщина подносила руку к губам. Снова взрывы хлопушек. К чему он здесь, в этом мире? Он опять посмотрел на звезды, они как будто отдалились от него, и ему показалось, что их стало еще больше. Хорошо бы улететь в темноту, взорваться, как хлопушка, и рассыпаться на мириады звездочек! Она вышла во двор, видимо, не заметив Лао Ли. Сердце его тревожно забилось. Она вернулась. С улицы донесся голос торговца сыром, протяжный и зычный. Она стояла в раздумье у дверей своей комнаты. Внутренний голос кричал ему: иди! Настал момент! – но Лао Ли словно прирос к ступенькам, ноги дрожали и не двигались с места. Во рту пересохло. Она снова вышла во двор, отперла ворота. Тишина. При свете, пробивавшемся из окна, он увидел две чашечки, которые она держала в руках. Госпожа Ма пошла к комнате свекрови, но вдруг вернулась, – видно, ей жаль было тревожить старушку.

Все это время Лао Ли стоял, не шелохнувшись. Когда она заперла за собой дверь, его сердце, терзаемое запоздалыми раскаяниями, как будто провалилось в бездну. В полном изнеможении вернулся он в дом и как подкошенный упал на стул. Его словно обволокло теплом от жаровни, на стенах плясало пламя свечи. До слуха еще доносились взрывы хлопушек, но откуда-то издалека, будто из другого мира.

2

Лао Ли не настолько себя любил, чтобы очень уж дорожить здоровьем. Если, бывало, разболится голова или поднимется температура, все это, полагал он, пройдет само собой. Когда же случалось что-либо серьезное, он обращался не к врачам, а к Чжан Дагэ – у того были лекарства от всех болезней, даже от скарлатины

и дифтерита.

Почувствовав на этот раз, что заболел всерьез, Лао Ли боялся одного: как бы в бреду не выдать сердечную тайну. Тогда скандала с женой не избежать.

Он крепился изо всех сил, пытался внушить себе, что здоров, и с самого утра решил прогуляться. На улице было по-новогоднему тихо и безлюдно, магазины закрыты, случайные прохожие были нарядно одеты и улыбались. Сделав несколько шагов, Лао Ли повернул обратно: голова, казалось, весит тысячу фунтов, а в ногах ощущалась необыкновенная легкость, будто они были из ваты. Лао Ли шел, стиснув зубы. Дома он взглянул на себя в зеркало и увидел воспаленные белки, словно обрызганные красным лаком. Он никому ничего не сказал и, как был, не раздеваясь, опустился на стул.

Потом вдруг встал, взял шапку и начал перебрасывать ее из руки в руку, как мяч.

– Пап, ты во что играешь? – спросил Ин.

Лао Ли знобило, он бросил шапку, снова взял, сказал мальчику что-то невразумительное, прошел в спальню и повалился на постель…

Очнулся Лао Ли лишь на пятый день нового года и, не открывая глаз, почувствовал, как кто-то коснулся его лба. Он узнал шершавую руку жены, медленно приподнял веки: жена, непричесанная, с воспаленными глазами, постаревшая, сидела у его постели. Только глаза ее светились какой-то удивительной добротой. Лао Ли снова опустил веки – не было ни сил, ни желания думать. Он чуть не умер, но жена выиграла сражение. Он лежал беспомощный, как малый ребенок, она ухаживала за ним, и теперь он обязан ей жизнью.

Ему хотелось навсегда остаться больным, раз уж не удалось умереть. Но он поправлялся, хотя и медленно. Жена по-прежнему проводила ночи у его постели, а когда он начал вставать, долго не выпускала из дому. Она, казалось, забыла обо всем на свете, для нее существовал только он один. Она не знала, как его утешить, как облегчить его страдания, лишь говорила:

– А мы оставили тебе новогодние лакомства. Поправляйся скорее, поешь.

Лао Ли все было безразлично. Но однажды среди ночи – он как раз не спал – жена вдруг закричала: «Отец Ин, отец Ин!» Лао Ли потряс ее за плечо. Она проснулась.

– Ты звал меня?

– Нет, не звал.

– Значит, приснилось… – Она умолкла.

Лао Ли не мог уснуть, его одолевали раздумья, душили слезы.

Когда жена ушла за лекарством, Лао Ли позвал сынишку:

– А где Лин?

– У приемной мамы.

– Приемная мама приходила?

– Приходила. И Чжан Дагэ тоже.

– Какой Чжан Дагэ? – Лао Ли сначала не понял, о ком речь, потом рассмеялся: – Ин, он тебе не приятель, называй его дядей Чжаном.

– А мама называет его Чжан Дагэ, – хихикнул малыш.

Лао Ли был слишком слаб, чтобы возражать, он долго молчал, потом спросил:

– Ин, я говорил что-нибудь в бреду?

– Ты пел, а мама плакала, и я плакал, – Малыш рассмеялся, вспомнив, как смешно было, когда отец пел, и мать плакала и он тоже. – Лин приемная мама увезла к себе, я тоже хотел уехать, но мама не пустила. И тетя плакала, – та, что живет в соседней комнате. Маме было некогда, я пошел к тете поиграть, а в ее больших глазах – помнишь, я тебе говорил, что они похожи на две луны, – блестели слезы. Так красиво. – И он опять рассмеялся.

– А бабушка Ма? – Лао Ли умышленно перевел разговор на другую тему.

– Она каждый день приходила, приносила лекарства. Отбирала у мамы бумажки и уходила, даже денег не брала. А эта старая трещотка… – Мальчик засмеялся.

– Что ты говоришь, Ин?

– А приемная мама всегда называет Чжан Да… ой, нет, дядю Чжана, называет трещоткой, я подумал, что всех старых называют трещотками.

– Так нельзя говорить.

– Па, а почему ты заболел?

Отец ничего не ответил, долго молчал, потом в шутку спросил: