Реальность сердца
Шрифт:
— А венец?
— Я, кгхм, верю в таланты господина Скоринга. Он что-нибудь придумает…
— Почему ему позволяют действовать? Я считал, что…
— Вот как? Господин Гоэллон, какое мнение вы составили об этом человеке во время Ассамблеи?
— Зарвавшийся наглец, — выпалил Саннио. — Жоглар, ловкач…
— Вы ошибаетесь. Он весьма дерзок, но еще и очень умен. Смелость, с которой он вел себя, говорит о том, что он чувствует за собой силу. И не все упирается в Араона-марионетку. Делать ставку только на пятнадцатилетнего мальчишку с сомнительным происхождением он не станет. Скоринг в одночасье вышел из тени, стал заметен, как чирей на лбу, но кто за ним стоит? Убить его несложно, и, видит Воин, герцог Алларэ хочет этого куда больше вас.
— Некоторые чирьи разрастаются до большой болезни, — упрямо тряхнул головой Саннио. — Он собирает силы.
— Тем самым Скоринг открывает часть карт. Это выгодно нам. Отделить глупцов от предателей мы сумеем, пусть на это и потребуется время.
— Можно было заставить его поклясться!
— Клятва, данная под принуждением не имеет силы, вы же знаете об этом. Господин Гоэллон, сейчас вы перебираете в памяти моменты Ассамблеи. Думаете, в какой момент нужно было сказать иное, поступить иначе, вмешаться или промолчать. Но Ассамблея уже прошла. Все свершилось. Смотрите в будущее. Не тратьте силы на мысли о том, что нужно было сделать. Думайте о том, что нужно будет сделать. — Мягкий низкий голос околдовывал, успокаивал и удивительным образом упорядочивал сумятицу в мыслях. Словно пыльное стекло, через которое он уже сутки с лишним смотрел на мир, протирали чистой тряпкой. Молодой человек поднял голову и уставился на владетеля Аэлласа, вольготно раскинувшегося в кресле. Пожалуй, он был самым рассудительным и спокойным из всех алларцев. Лет Гильому было где-то за тридцать — может быть, тридцать пять, тридцать семь, точнее Саннио определить не мог. С виду — почти такой же, как все это непоседливое племя, дети штормов и бурь, но внешность была обманчива. Гильом Аэллас был скалой, которой нипочем любая буря. Становилось ясно, почему именно его, а не Рене герцог Алларэ выбрал в ближайшие помощники.
— Так что же мне делать? — Глупый вопрос, но кому еще его задавать? Реми спит, и разговаривать с ним сейчас трудно: слишком страшно за него, и нет уверенности в том, что тяжело больной человек сделает верный выбор…
— До коронации мы не будем предпринимать решительных действий. Я предложу Скорингу временное перемирие. Полки городской стражи — и наши, и ваши, и его, — будут поддерживать порядок, а к тому же присмотрят друг за другом. Все мы будем наготове. Если коронация пройдет успешно, придется объявлять о восстании.
— Вы так уверены, что Араон — подкидыш?
— Полностью. Господин Ларэ разрешил мои последние сомнения. Этот юноша — не королевской крови, хоть и не знает о том. Наш король — Элграс. Беда в том, что никто не знает, куда он пропал. Вторая беда — в том, что его ищем не только мы.
— Господин Ларэ тоже сын короля. Мой дядя — двоюродный брат… — Саннио с ужасом осознал, что во втором случае он становится наследником престола и прикусил язык, но, кажется, Гильом ничего не заметил.
— Ваш дядя также отсутствует, как видите. Господин Ларэ же не сможет занять трон. Для этого старший в семье должен принять его в род, иначе венец отвергнет его. Как вы думаете, почему трон до сих пор не захватил какой-нибудь бастард или самозванец?
— Если человек не принят в род Сеорнов, он не может. А не признанные ни одним родом бастарды… умирают. Я знаю, мне рассказали, — Саннио невольно поморщился.
— Вы прекрасно обо всем осведомлены, господин Гоэллон. Вы заставляете меня подозревать, что проверяете, насколько осведомлен я, — мягко улыбнулся Аэллас. — Или дело в том, что у вас закончилось вино?
«Дело в том, что сложить два и два у меня ума не хватает, — едва не признался Саннио. — Вот я и позорюсь, как последний дурак…»
— Не смущайтесь,
— А если бы погиб и король, и оба принца? Я… не проверяю вас. Я не все понимаю, об этом мне не рассказывали…
— Тогда, вероятно, прекратился бы и весь мир, должен же быть в пророчестве святого Андре хоть какой-то смысл? Или мы вспомнили бы о праве крови и наследования, и королем все-таки стал бы герцог Гоэллон. Никто не знает…
— Неужели за все эти столетия никто ни разу не попытался стать королем, как-то обмануть?..
— Кого обмануть, помилуйте? — расхохотался Гильом. — Сотворивших? Право, как досадно, что в наше время никого не интересует древнейшая история! В ней много поучительного. Вы никогда не задумывались, что историю следовало бы считать учением о человеческой глупости? Лет через двести после смерти короля Аллиона нашелся один глупец, решивший, что он учел все. Король и наследник погибли. Нет, это был не заговор — чистая нелепость. Его двоюродные братья оспаривали право на трон, и один победил, но вот какая незадача: когда он уже готовился примерить королевский венец, обнаружилось, что в дальнем монастыре рос под чужим именем еще один принц, признанный бастард, не знающий о своем происхождении. Легенда гласит, что его отец решил проверить, кто из двух сыновей будет более достоин трона — тот, что вырос принцем, или тот, что вырос в аскезе монастыря. Юноше-послушнику явился Воин, открыл ему тайну и — угадайте, кто занял трон?
— Я всегда считал, что это просто сказка! Ее же рассказывают, как сказку! — опешил Саннио.
— Сказки не сочиняют на пустом месте. Почти все, что говорится в той, которую вы могли слышать — чистый вымысел. Истинный наследник не возникал в сияющем ореоле посреди храма, Мать и Воин не возводили его под руки на трон, не было и золотого семиглавого дракона, проглотившего коварного узурпатора, да и узурпатор не совершал никаких страшных злодеяний. Но есть и зерно истины. Нелепо надеяться обмануть тех, кто достаточно могуч, чтобы создать наш мир.
— Так, может, достаточно подождать, пока все случится само? — пожал плечами Гоэллон. — Если это так просто?
— Сотворившие воплощают свои замыслы через наши деяния. Король Фалион взял власть мечом, а не чудом. Чудо лишь открыло ему, что он имеет на это право. Может быть, Мать и Воин испытывают нас, желая знать — достойны ли мы жить? Помним ли мы о том, что следует помнить, верны ли тому, чему должны быть верны? Сложим руки, откажемся восстановить права законного наследника — и они отвернутся? Саннио открыл рот, но так и не смог ничего сказать. Несколькими фразами Гильом все сумел расставить по местам.
— Что ж, я вижу, вы вполне готовы обсуждать детали и частности, господин Гоэллон, — неожиданно деловито сказал владетель Аэллас. — Начнем?
— Наденьте капюшон!
— Мне жарко!
— Сандалии тяжелые, ряса колется и хочется пить. Я все помню. Наденьте же капюшон немедленно и не смейте его снимать, — брат Жан стиснул запястье послушника. — К вечеру мы устроим привал, там отдохнете. Золотоволосый послушник вздохнул и натянул капюшон по самые брови. Процессия монахов неторопливо спускалась с холмов, которых в центральной Сеории было в избытке. Полуденная жара вытапливала из странников капли пота. На небе не было ни тучки, а слишком редкая тень от придорожных деревьев не приносила прохлады. Розоватый камень дороги нагрелся и от него тянуло сухим, теплым запахом пыли. Десяток монахов Ордена Блюдущих Чистоту, пешком идущих от одного монастыря к другому — не слишком удивительное зрелище. Работавшие на полях крестьяне поднимали головы, кланялись и прикладывали ладонь к сердцу, получая в ответ благословление; но каждый второй не считал это событие достаточно важным, чтобы отрываться от своего дела. У монахов своя забота, у землепашцев — своя.