Рецидивист
Шрифт:
Вот только этот эпизод решил поведать Кеннет Уистлер на митинге в тот бесконечно далекий день, когда мы с Мэри Кэтлин, держась за руки, слушали его выступление.
С каким презрением охарактеризовал он хваленые достоинства всех трех мудрецов!
Один из этих трех был Роберт Грант, ушедший в отставку судья по делам о наследстве — в законах, стало быть, разбирается, знает, как их нужно применять. Возглавил комиссию президент Гарварда, он все еще был президентом, когда я туда поступил. Подумать только! Лоуренс Лоуэлл его фамилия. И третий — о нем Уистлер сказал, что он «в электричестве здорово разбирался, зато уж ни
Пока они судили да рядили, на них сыпались тысячи телеграмм, одни с одобрением казни, но большинство с осуждением. Среди прочих телеграммы прислали Ромен Роллан, Джордж Бернард Шоу, Альберт Эйнштейн, Джон Голсуорси, Синклер Льюис и Герберт Уэллс.
В конце концов триумвират объявил: нет сомнений, что в случае, если Сакко и Ванцетти посадят на электрический стул, справедливость восторжествует.
Так-то вот мудры даже мудрейшие из людей.
И я все думаю: а существует ли она, мудрость, может ли существовать? Или в нашей отдельно взятой вселенной она такая же химера, как вечный двигатель?
Кто считается самым мудрым в Библии — даже мудрее, чем президент Гарварда? Ну конечно, царь Соломон. Пришли к нему две женщины, поспорившие, кто из них настоящая мать ребенку, и просят, чтобы царь их рассудил, ведь его мудрость овеяна легендами. Так Соломон им посоветовал разрубить этого младенца пополам.
А мудрейшие граждане Массачусетса вынесли решение, что Сакко и Ванцетти должны умереть.
Когда объявляли это решение, вспомнил мой кумир Кеннет Уистлер, он командовал пикетами перед зданием Сената Массачусетса в Бостоне. Шел дождь.
— Природа их оплакивала, — сказал он, глядя прямо на нас с Мэри Кэтлин, стоящих в первом ряду. И захохотал.
Мы с Мэри Кэтлин не рассмеялись ему вслед, и никто в толпе не рассмеялся. А он-то с сарказмом хохотнул: вот насколько природе все равно, что люди думают и чувствуют, наблюдая происходящее.
Свои пикеты перед Сенатом Уистлер не снимал еще десять суток, до самого дня казни. А затем петляющими улицами и дальше через мост повел пикетчиков в Чарлзтаун, где находилась тюрьма. Среди пикетчиков были Эдна Сент-Винсент Миллэй, Джон Дос Пассос, Хейвуд Браун [49] .
49
Видные писатели и журналисты того времени.
Подошедших пикетчиков встретили полиция и национальные гвардейцы. На окружавшей тюрьму ограде засели пулеметчики, направив стволы на собравшийся народ, который хотел, чтобы Понтий Пилат проявил милосердие.
А Кеннет Уистлер тащил тяжелый сверток. Это было огромных размеров знамя, длинное и узкое, — его скатали рулоном. Сшили знамя по его просьбе нынче утром.
Лампочки в тюрьме стали мигать.
Когда они мигнули три раза, Кеннет Уистлер с товарищем побежали в похоронную контору, куда должны были доставить тела Сакко и Ванцетти. Штат в их телах больше не нуждался. Тела снова стали собственностью родственников и сочувствующих.
Уистлер рассказывал: в переднем зале похоронной конторы были поставлены два помоста для гробов. И тогда они с товарищем развернули свое знамя, прикрепив его к стене за помостами.
Поперек знамени были написаны слова,
Глава 20
Сакко и Ванцетти до конца сохранили свое достоинство, не сдались. Уолтер Ф.Старбек этого не сумел.
Когда меня забрали в выставочном зале компании «Американские арфы», я вроде бы держался неплохо. Даже улыбался, пока Дельмар Пил размахивал перед носом двух полицейских циркуляром насчет украденных кларнетов и растолковывал, почему они должны меня арестовать. У меня же было стопроцентное алиби: два последних года я просидел в тюрьме.
Я им об этом сказал, но они что-то не успокоились, как я надеялся. Решили, видно, что я еще похуже типчик, чем им сначала показалось.
Участок, куда мы прибыли, так и бушевал. Набежали репортеры и эти, с телекамерами, — позарез им нужны были юнцы, которые бесчинствовали в сквере перед Объединенными Нациями и бросили министра финансов государства Шри Ланка в Ист-ривер. Министра пока не выловили, так что хулиганам, скорей всего, предъявят обвинение в убийстве.
Вообще-то полицейский катер вытащит этого шриланкийца из реки часа через два. Он, оказывается, уцепился за буй у Гровернор-айленд. Газеты наутро писали, что он от страха говорить не мог. Еще бы!
Допрашивать меня не сразу начали, некому было. Просто отвели туда, где у них камеры. Даже камеру для меня не нашли, столько в участок народу всякого понабилось. Поставили мне стул в коридорчике между камерами и бросили одного. Шпана из-за решеток руганью меня осыпает, вообразили, понимаете ли, что мне не терпится любовь с ними прокрутить, а там хоть трава не расти.
Наконец ведут в обитую чем-то мягким комнату на нижнем этаже. Здесь психов содержат, пока за ними не явятся из лечебницы. Туалета нет, а то какому-нибудь маньяку еще вздумается башку о стульчак размозжить. И койки нет, и сесть не на что. Прямо на мягком полу и валяйся. Поверить трудно, но ничего в этой комнате не было, только большой кубок, который вручают чемпионам по боулингу, кто-то, видно, его тут позабыл. Я этот кубок изучил со всех сторон.
Опять, значит, тихое помещеньице в цокольном этаже.
И опять никому до меня дела нет, как уже бывало, когда я состоял специальным помощником президента по делам молодежи.
Продержали меня тут с полудня до восьми вечера, еду не несут, не попьешь даже, и туалета нет, и никаких звуков сюда не доносится, а это ведь должен был быть мой первый день на воле. Тут-то и началось для меня испытание характера, которое я не выдержал.
Подумал я про Мэри Кэтлин, сколько ей пришлось всего пережить. Я еще не знал, что она и есть миссис Джек Грэхэм, но кое-что очень занятное она мне про себя рассказала: когда после Гарварда я перестал отвечать на ее письма и вообще редко ее вспоминал, она на попутках добралась до Кентукки, где Кеннет Уистлер по-прежнему работал на шахте и был профсоюзным лидером. Отыскала под вечер барак, где он жил один-одинешенек. Двери не запирались, да и что оттуда унесешь? Уистлер еще не вернулся с работы. Мэри Кэтлин прихватила с собой кое-что пожевать. Возвращается Уистлер домой, а в печке огонь горит. И уже готов горячий ужин.