Река Джима

Флинн Майкл Фрэнсис

— Я думаю, ты слишком ожесточен. Ты сделал свой выбор. Это ведь ты бросил ее.

— Я спасся.

Человек со шрамами вспомнил утро в трущобах Чельвеки-стада, что на Старом Сакене: побег из постели бан Бриджит и путь к Танцору. Из всего, что он сделал в жизни, совершить это было самым сложным.

— Как давно она исчезла? — неохотно спросил он.

Некоторые его личности жаждали это знать, другим было просто любопытно.

— Три года назад. Она ушла, когда мне было шестнадцать метрических лет.

— Но ты отправилась на поиски только сейчас?

— Не

думай, что тебя было легко отыскать. Я следовала за намеками и слухами. Они привели меня сюда.

— Не должны были. Ни одна девчонка не должна была выследить меня.

— Моя мать — Гончая. Она кое-чему научила меня.

Гончие Ардри были умелыми агентами, славились опытностью в делах как политического, так и военного толка, они становились безжалостны и непреклонны, когда предстояло сделать то, что должно. Гончий мог быть кем пожелает: вестником, разведчиком, шпионом, послом, диверсантом, убийцей, спасателем и правителем планеты. Воспитание детей входило в число многочисленных талантов бан Бриджит.

Он отодвинул завтрак.

— И что заставляет тебя, арфистка, полагать, что ты сможешь найти Гончую, если она не хочет, чтобы ее нашли? Гончая может заниматься делом годами. Прямо сейчас она может быть на пути назад.

— На наше семейное ранчо на Дангчао явился Виллги.

— Виллги!

— Он искал мать и думал, что я могу что-нибудь вспомнить, какую-нибудь мелкую деталь. Вот откуда я узнала, что она пропала, а не просто занимается какой-то работой.

— Еще одна причина не вмешиваться. Я встречал достаточно Гончих Ардри и не желаю их больше видеть, в особенности Виллги.

— Он показался… беспокойным человечком.

— Он мог убить тебя одним пальцем.

— Ты знаешь, насколько разбросана Свора. Заданий всегда больше, чем Гончих. Они не могут отказаться от других дел. — Она потянулась через стол и взяла его за руку. — Фудир, они прекратили поиск.

— А ты?

— Что я?

— Помнишь одну мелкую деталь?

Арфистка на секунду задумалась, играя медальоном на серебряной цепочке.

— Я… не знаю. Мать руководила восстановительными работами на Чертополоховом Пристанище. Она вернулась домой, побыла две недели, а потом ушла.

Голос арфистки стал тверже, и человек со шрамами посмотрел на девушку.

— И она не сказала, куда направляется?

— Если б сказала, — отрезала она, — я б ня искала! Она никогда ничего мне’ня говорила. Дела Гончих… ня мне о том знать!

На лице человека со шрамами мелькнуло раздражение, он поморщился.

— Ладно, — пробормотал он себе под нос. — Я спрошу.

И обратился к арфистке:

— Как она вела себя, пока была дома?

— Как… мать. Мы ужинали. Она послушала мой концерт. Подолгу засиживалась в кабинете, читая и составляя доклады. Она дала мне это.

Арфистка сняла с шеи медальон и протянула ему. Человек со шрамами схватил его: простой черный керамический диск, в центре которого сверкал бриллиант. Под камнем к краю украшения зигзагом вилась рубиновая лента.

— Конец сколот, — подметил он. — Она должна была тянуться за край. В ее духе дарить

подарок с изъяном.

— Это просто безделушка с Чертополохова Пристанища. Она часто привозила мне подарки с заданий. Но главное — откуда они, а не для чего.

— Вот только эта работа не с Чертополохова Пристанища. Они не ограняют так драгоценные камни и отдают предпочтение броскости и замысловатости.

Он вернул украшение, и арфистка вновь повесила его между грудей.

— Неплохой образчик, — сказал он. — Выручишь два шекеля, может, два с половиной на рынке Иеговы. Меньше, если будешь вести дело с Товарной биржей.

— Я показывала его ювелирам в Дангчао-сити, возила даже на Ди Больд, в Коммерческую Петлю, что в Порт-Эльфьюджи. Стиль так никто и не узнал.

Человек со шрамами пожал плечами.

— Спиральный Рукав большой. — Он снова обмакнул хлеб в фасоль, повозил им и с отвращением бросил в тарелку. — Радостная? Грустная?

— Что?

— Твоя мать! Она была радостной, грустной, подавленной, пока была дома? Напуганной? Может, она от чего-то бежала, поэтому и скрывала, куда собирается.

— Мать напугана? Я даже не знаю, как это описать… Она казалась… возбужденной, полагаю. Я спросила у нее, в чем дело, а она лишь ответила, что это настолько возмутительно и чудесно, что не может быть правдой. Но если все так и было… Если так и было, то нам больше не стоило бояться Конфедерации.

Человек со шрамами и сам когда-то был агентом Конфедерации Центральных Миров, хоть и недостаточно преданным — о чем свидетельствовали шрамы на голове. Его хозяева бессердечны и безжалостны — по сравнению с ними Гончие казались игривыми щеночками, — и на миг ему стало не по себе. Если дочь расспрашивала у всех подряд, слова, которые она только что сказала, могли услышать многие, и неминуемо, как смерть, они дойдут до Названных и заинтересуют их. Они не поверят, что может найтись кто-то, кто не боится.

Арфистка протянула ему листок.

— Она оставила только это.

Человек со шрамами с неприкрытой злостью вырвал бумажку из рук девушки.

— Я не арфа, девчонка. Я не люблю, когда мной играют.

Развернув бумажку, он увидел записку и поразился. Прошло столько времени, а он все равно узнал ее почерк.

«На пределе, — говорилось в записке. — Огонь с неба. Скоро вернусь».

— Фудир, что это значит?

Арфистка снова использовала одно из его имен — или ему показалось. Он предпочел верить, что она не называла его как-то еще.

«Давай, Фудир, — усмехнулась другая его личность, — расскажи ей, что это значит».

— А как ты думаешь, что это значит? — спросил он.

— Не знаю. «На пределе». Возможно, она отправилась в Разлом, а может, на край заселенного космоса, за Кринт или Гатмандер, или к незаселенным мирам галактического востока.

Фудир хмыкнул.

— Что ограничивает Периферию.

Он вернул арфистке записку, и та исчезла в складках одежды.

— Но возможно, речь идет не о том пределе. Может, здесь имеется в виду вызов, который заставил ее действовать на пределе своих умений.