Реквием
Шрифт:
— Спорные, — вертит головой Раев. — Очень спорные. Магнитофонная запись, и ничего больше. Еще вопрос, мой ли это голос.
Но последняя реплика произнесена без внутреннего убеждения, и весь вид хозяина служит признаком того, что он готов капитулировать.
— Видите ли, я в достаточной мере разбираюсь в этих вещах и могу сказать, что выдвигаемое против вас обвинение до такой степени обосновано и документировано, что любой суд без колебаний вынесет приговор, которого вы заслуживаете. И если я сейчас здесь, то вовсе не для того, чтобы вырвать у вас признание, а чтобы решить, как нам быть с вашей
— Он ее убьет! — восклицает хозяин, сбросив маску безразличия.
— Выходит, вы сами ее морально убьете... после того, как чуть было не убили физически.
— Это уже чудовищно! — кричит Раев.
— Не спорю, только кто в этом виноват? В последнюю неделю вы что-то заподозрили... видно, кто-то дал вам знать. Это еще предстоит установить. Во всяком случае, вы решили, что настало время бить тревогу. И при помощи соответствующей сигнализации уведомили Томаса, вполне отдавая себе отчет в том, какие меры будут предприняты, чтобы замести следы. Самые радикальные меры, чтобы не сказать иначе. В результате этого двое молодых людей уже мертвы, хотя такая же участь могла постигнуть и других. В том числе и вашу дочь...
— Но это же чудовищно!
— Еще бы! Ее спасли какие-то секунды. И вашей лично заслуги в этом нет.
Он молчит как в воду опущенный и, как видно, утратил всякую способность трезво мыслить. Тем не менее я спрашиваю его:
— Ну так как же нам поступить с вашей дочерью?
— Как хотите, — машет он рукой. — Наврите ей чего-нибудь... Пройдет время... Впрочем, я не уверен, чтоб она меня особенно любила... Что она вообще способна так любить...
Выглянув в окно, я устанавливаю, что те двое куда-то исчезли.
— Пойдемте, Раев.
Хозяин встает, снимает очки, вытирает носовым платком стекла и снова надевает их. После чего медленным, усталым шагом направляется к двери.
Внизу нас ждет служебная машина. Мы с ним садимся на заднее сиденье, и машина трогается. Проехав с километр, я неожиданно замечаю Бояна, одиноко шагающего по обочине шоссе.
— Останови, давай посадим пешехода, — говорю шоферу.
Боян не без удивления окидывает взглядом Раева и молча садится на переднее сиденье.
— Не получается, а? — многозначительно спрашиваю его через некоторое время.
— И не получится, —мрачно бросает он.
— Ты мне так и не сказала, чем закончилась эта история с Раевым, — говорю Маргарите во время ужина.
— Как же? Я вполне ясно дала понять, что не собираюсь выходить за него.
— Дала понять?
— Отделалась уклончивым ответом. Он достаточно умен, чтобы не строить иллюзий.
— Умен, нет ли, но он уже не в состоянии строить иллюзий.
— Ты на что намекаешь?
— Твой начальник арестован. И дело весьма серьезное.
— Господи! Везет же мне на таких.
— С одним исключением.
— Как будто я их магнитом притягиваю, — тихо говорит она, не обращая внимания на мои слова.
— Демоническая ты женщина. До такой степени охмуряешь своих поклонников, что они кидаются в бездну преступности.
— Довольно издеваться, — защищается Маргарита. Потом снова размышляет вслух:
— Но зачем ему понадобилось жениться, раз он встрял в такое дело?
—
— Господи! Везет же мне на таких вот, — повторяет Маргарита. — А что теперь будет с дочкой?
— Уместный вопрос. Одно меня удивляет: почему в первую очередь его задают посторонние, а у самих родителей об этом голова не болит.
— А все-таки: что же будет с дочкой? Ведь она собиралась выходить замуж?
— Не знаю. Еще вчера на это можно было ответить утвердительно. А сегодня не знаю.
Не знаю почему, но в эту ночь в моей голове настоящий хаос. Маргарита давно уснула, я слышу в тишине ее тихое ровное дыхание и не перестаю думать об этих человеческих историях, о Лили и Бонне, о Раеве и его взбалмошной дочке и даже об этой Марго, которая все еще ждет своего Чарли, пропавшего безвозвратно, и об этом долговязом парне, чей труп сейчас покоится в морге. Мысль моя постепенно устремляется к другим людям и в другие места, к давно забытой Жаннет, может быть только сейчас пожаловавшей в какой-нибудь парижский бар с чисто служебной задачей; к Питеру Грооту, вероятно, уже вдрызг пьяному в этот поздний час; к Эдит, с которой больше так и не пришлось свидеться; к Сеймуру и Грейс, наверняка и теперь продолжающих сожительствовать при всей их взаимной ненависти; к приятельнице Моранди и к Доре Босх; к Лиде и даже к Фурману-младшему, которого я было принял за Фурмана-старшего. И когда я мысленно возвращаюсь к каждому в отдельности, то вроде бы все в порядке вещей, но стоит подумать, что все они существуют одновременно и что в данную минуту каждый из них погрузился в свои привычные занятия здесь, в Софии, в Париже, Амстердаме, Берлине, Копенгагене, Венеции, Нью-Йорке, в моей голове начинается полнейший, хаос. Это невыразимое чувство единовременности, странного хаоса, ощущение близости многоголосого зверинца, этого сумасшедшего дома.
— Да перестань ты ворочаться! — слышится вдруг сонный голос Маргариты.
– - Усни наконец:
Я переворачиваюсь на другой бок и говорю себе, что мне и в самом деле пора уснуть.
И совсем открываю глаза.
И конечно же вижу Любо.
Я не хочу сказать, что вижу его в буквальном смысле и что страдаю галлюцинациями, но мне кажется, что я всем своим существом ощущаю его присутствие здесь, в комнате, и слышу его тихий голос:
«А что же будет дальше с моим сыном, братец мой?»
«Дальше пускай сам об этом думает, — бормочу я.
– Нельзя всю жизнь оберегать его, как хрупкое яичко».
«Тебе легко так рассуждать, у тебя нет сына», — звучит где-то во мне голос Любо.
«У меня нет сына? Ты мне своего повесил на шею, а еще болтаешь, что у меня нет сына. Твой сын — это мой сын. И давай проваливай, нечего тут рассусоливать».
И Любо исчезает. Он всегда исчезает, получив свое.
— ...Так что с изобличением Раева круг и в самом деле замкнулся, мистер Томас, или, как сказал бы Старый, затянулась петля у вас на шее.