Ремесло
Шрифт:
Это он теперь так говорит. Поначалу Ирвинг не понимал, что написал кикер, а не лид. «Во время работы над первыми четырьмя-пятью книгами я воображал, что мне хватило наглости написать первую строчку, и только со временем обнаруживал, что это опять концовка. Я не осознавал это как процесс до шестого романа, „Правил виноделов“, а тут вдруг понял, что сначала нахожу концовки. И я должен это признать».
Концовки Ирвинга, к сожалению, бесполезно приводить здесь — они слишком литературные. Важен скорее его подход к процессу. Ремесленник, сочиняя текст для сайта или журнала, тоже вполне может задуматься, что это он написал: лид или
Вечером 9 июля 2004 года главного редактора русской версии журнала Forbes Павла Хлебникова расстреляли неизвестные, когда он шел к метро из редакции. Коллеги Хлебникова уверены, что дело в его работе, но не знают, какое именно из его многочисленных расследований могло привести к убийству, — и заканчивается предложением, которое я приводил как пример лида «слепого»: «Умирая в луже крови неподалеку от своего офиса, расстрелянный главный редактор не смог сказать, кому была бы выгодна его смерть».
Но это всего лишь один подход к сочинению концовки: многие авторы, даже дописав книгу — или текст — до середины, не знают, к какой концовке они ведут дело. Это, возможно, неосмотрительно, но не все ведь так упорны и расчетливы, как Ирвинг: среди журналистов полно людей легкомысленных и авантюрных. Я и сам такой. Излив до конца то, что хотел сказать, я часто подолгу тупо смотрю на получившийся текст в поисках способа эффектно его закончить (без этого никак — никто не запомнит и не станет комментировать!).
Иногда получается просто взять лид и переставить его в конец; второй абзац текста неплохо работает в качестве первого.
Вот, например, взятый наугад текст из журнала «Русский репортер» (16.07.2013) о том, как оппозиционного лидера Алексея Навального якобы изменила (испортила) слава. Я не хочу обсуждать это произведение по существу, просто использую его как технический пример:
«В московскую городскую избирательную комиссию скоро придет Навальный, чтобы подать документы и стать кандидатом в мэры. Чистый дворик в самом сердце города. К крыльцу подтягиваются сторонники, у всех что-то общее в лицах. Мальчик с заколками — футбольными мячиками на длинных дредах — усердно мне улыбается. Отхожу в сторону. Мальчик продолжает улыбаться, глядя в ту точку, где была я.
Из-за поворота доносятся аплодисменты и крики. Там Навальный с женой, а вокруг активисты — небольшая, но шумная толпа.
— Вы готовы подать подписи?! — поднявшись на крыльцо избиркома, спрашивает Алексей Навальный.
— Да!!!
— Вы готовы подать подписи?!
— Да-а!!!
— Вы готовы подать подписи?!
— Да-а-а!!!
— Ну, я пошел подавать. А вы пока думайте, что мы сделаем, если они их не возьмут!
Рукоплескания и смех».
Это начало. В конце текста, стартовавшего как репортаж, просто приделан большой кусок интервью Навального, который, будь я редактором, заставил бы автора порезать и важные куски рассредоточить по тексту. Между тем первый абзац вполне мог стать красивой концовкой про то, какие у Навального зомбированные сторонники. Примерно в таком виде:
«Что такое нынешний Навальный, понимаешь, всматриваясь в лица
(Заметим в скобках: применение первого лица здесь — неуместная роскошь, которая должна была бы возмутить редактора и возмутила меня, но мы сейчас демонстрируем другой прием.)
Что тогда останется в начале текста?
Второй абзац («Из-за поворота доносятся аплодисменты и крики. Там Навальный с женой, а вокруг активисты — небольшая, но шумная толпа») легко вовсе потерять: он ничего не добавляет ни по сути, ни с литературной точки зрения.
А вот речевка Навального на ступеньках — вполне эффектное начало.
Этот прием, впрочем, применим не всегда. И придумывать второй лид часто попросту некогда: дедлайн. На такой случай нужны простые рецепты.
Руководство по сочинению описательных текстов от The New York Times («10 Ways to Develop Expository Writing Skills with The New York Times») различает два распространненных типа кикера:
— обобщающая цитата;
— концовка, устремленная в будущее.
Пример, который там приводится для первого случая, — из статьи Уильяма Ноймана о том, как американцы во время финансового кризиса 2008–2009 гг. вдруг начали держать кур:
«Это ради чувства безопасности, — говорит миссис Смит. — Если у людей на этой неделе не хватает денег, чтобы купить мяса в магазине, они могут взять да и зарезать курицу».
Надо сказать, что я терпеть не могу такие концовки. Хотя обобщающая цитата — неплохой повод для комментариев, это самое простое, что можно сделать с кикером, а благородный муж, как известно, не ищет легких путей. Ну да, я миллион раз заканчивал тексты, свои и чужие, цитатой, но ни одним из этих случаев я не горжусь: всегда можно было бы придумать что-то получше.
Впрочем, иногда даже великие не могут устоять перед соблазном цитатной коды.
«Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И все это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, всё это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните мое слово, сами увидите!» — заключила она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем.
Эту концовку написал Ф. М. Достоевский для романа «Идиот».
Второй вариант — перспективнее, что наверняка подтвердил бы вам все тот же Достоевский Ф. М.:
«Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему нового рассказа, — но теперешний рассказ наш окончен».
Так заканчивается «Преступление и наказание». Никакую The New York Times классик, конечно, не читал, но понимал, что оставлять читателя с мыслью о дальнейшем развитии сюжета — правильно и полезно. Собственно, эту же задачу решает и традиционная сказочная концовка «И они жили долго и счастливо», и ее блестящий вариант от Джоан Роулинг: «Шрам не тревожил Гарри уже 17 лет. Все было хорошо».