Репетиции
Шрифт:
Ночь Исайя проспал под убитыми Ильей и Анной, утром, когда они совсем остыли, он вылез из-под них, долго пытался растолкать мать, потом отца, хотя давно хорошо знал, как выглядят мертвые — они оба были холодные и чужие, связанные руками лишь друг с другом. Наконец он понял, что ему их не поднять и не добудиться, и пошел по той же дороге, по которой они шли, но дойти не сумели. Он шел по тому пути, который был в нем заложен, шел к лагерю, где был его дом. До гати ему оставалось всего несколько сот метров, тех метров, которые вчера не успели пройти его мать и отец, и он почти прошел их, но у самой гати свернул в сторону. Дальше он уже был не еврей.
Через сутки он вышел к деревне на берегу Кети, где его подобрала и усыновила Марья Трифоновна Кобылина.
ноябрь 1986 — июнь 1988
Послесловие
Новый
Вереницы людей идут друг за другом. Тропы прячутся в лесах, петляют вдоль рек, теряются в песках и болотах, выныривают и пересекаются в деревнях, вязнут в городах, кружат и вновь разбегаются. Немыслимо огромный и разнообразный ландшафт поглощает людей. Эти люди — живые, реальные, а читатель — один из этих людей. И пространство, через которое пролегли тропы — родное, обжитое сознанием, опытом поколений, родным языком. Это Россия.
Пространство так необъятно, так ничем не ограничено, что приобретает качество времени: прошло две тысячи вёрст, и герои, шедшие разными тропами и в разных направлениях — снова встретились… Обычное дело.
Вот что такое проза Владимира Шарова: рассказ одного человека другому. Никакой беллетристики, никаких ее приемов, даже диалогов, даже пейзажных зарисовок и уж точно никаких писательских подстав, эффектных сюжетных петель. Никакой вообще суеты, полное отсутствие специальной авторской корысти в читательском интересе. Интерес возникает сам собой, читать — тянет, да как еще тянет! Прежде всего потому, что с первых фраз автору начинаешь доверять. Ну не больше, чем славному, много повидавшему, не навязчивому и задумчивому попутчику в поезде Воронеж-Москва или Красноярск-Хабаровск. Однако если уж молчаливый и вполне деликатный человек разговорился с вами — значит, это не впустую. Значит, ему действительно необходимо что-то сообщить. Важное и для вас.
Таков русский опыт.
Но вот что удивительно: внимаете вы рассказу, следите даже и не за сюжетом, а за самой жизнью свалившихся на вас почти что знакомых, во всяком случае узнаваемых людей, сами уже этой жизнью практически живете, следуете с героями по вполне понятным городам и весям, да вдруг и… на что же это похоже?..
Представьте: вот вы идете по дому, по совершенно обычной новостройке, лифт еще не работает, идете по лестнице, приустали и задумались. Заходите, вроде бы, в свою будущую квартиру, в которой вам жить предстоит… Да вдруг и замечаете, что каким-то фантастическим образом и довольно давно идете не по полу, а по стене, пытаетесь вернуться на пол, но пол оказывается потолком. И лампочка голая на шнуре не висит, а торчит торчмя рядом с вами, вам аккурат по колено! И все ваше прошлое с будущим, всю вашу обыкновенную жизнь вы видите с совершенно непривычного ракурса, заново. Как жизнь после жизни.
Вот что такое проза Владимира Шарова.
Как вы попали на потолок? Когда совершили вслед за симпатичным и неназойливым рассказчиком этот невероятный маневр? Да не было на вашем пути ничего невероятного! Все шло нор-маль-но, по логике пространства, от ступеньки к ступеньке…
Вот такое это пространство!..
Есть в моей жизни мучительное воспоминание детства — первая встреча с графикой голландского художника Мориса Корнелиуса Эшера (1898–1972), Это в его мире ничего не стоит спуститься по лестнице, ведущей вверх, или с ловкостью мухи забрести на потолок. И поймать место “поломки” пространства — особенно в детстве — было почти невозможно… Удавалось лишь иногда, при мучительном специальном усилии. Изредка. Если повезет. Причем “везение” это как раз и огорчало, тайна исчезала… По юным годам мука и соблазн были нечеловеческие.
С историческим и просто с житейским пространством прозы Шарова происходит подобное. Вот только с мукой и соблазном все обстоит несколько по-другому. Это вам не эшеровская головоломка. Это покруче… Жизненно важнее. И речь-то идет не
Однако как все это легко, само собой, с самым что ни на есть повседневным нашим бытием — след в след…
“След в след”… Так, кстати, у Владимира Шарова назывался первый роман.
След в след — такой у автора постоянный масштаб, вполне человеческий. Для великой русской литературы совершенно традиционный. Но вообще-то и очень редкий. Штучный… Не так уж ее, русской литературы, в самом деле, много появляется…
В книгах Шарова сюжет не «построен» и не «вычерчен» — это живое и непрерывное сплетение судеб. Но в том-то и дело, что хотя семейные хроники — естественный материал писателя, однако сумма и итог всего действа — потрясающий сознание читателя парадокс, «нарочно не придумаешь», но из самой жизни. И швов никаких не найдешь, потому что не пришито. А просто «так вышло».
Пересказывать романы дело нелепое. Однако поделиться переживанием необходимо, оно того стоит. Собственно, и задуманный издательством «ArsisBooks» трехтомник Владимира Шарова возник из желания поделиться избранной прозой, написанной, да и целиком принадлежащей нашему времени. Критики назвали литературу 80-х — 90-х годов XX века постмодернизмом, имея при этом в виду ее несамостоятельность. Постмодернизм — лоскутное одеяло, коллаж предыдущего опыта. А тем временим, оказывается, жила-была, писалась и просто новая русская проза. Так, значит, происходило время (наше с вами время!), достойное русской литературы, то есть нового художественного осмысления. А постмодернизм — ну что ж… Всему свое место.
Возьмем и рассмотрим повнимательнее именно тот из семи романов Шарова, который открывает наш трехтомник, в надежде, что вы «Репетиции» только что прочли и вам станет любопытно узнать, как и что прочел в «Репетициях» другой человек.
Поначалу автор-рассказчик знакомит читателя с обстоятельствами своей жизни. Доподлинно возникают 70-е годы XX века, города упоминаются — Куйбышев, Кемерово, Томск, возникают знакомые автора, упомянутые местности отчасти населяющие, все заняты своими очень понятными делами, ходят по улицам и паркам (с названиями как бы и не вымышленными, и план фактической местности угадывается), все реально и занятно. Один из героев — Ильин — особенно занятен и автору и читателю. Он философ, причем — религиозный философ. Незнаменитый, нет. Не тот Ильин, а этот, куйбышевский. Очень интересные вещи просто гуляючи автору сообщает… Потом этот Ильин исчезает. Зачем он был?.. А ведь именно так и бывает: зачем-то был. Предтеча… Автора жизненные обстоятельства уводят в Сибирь, где увлекается он, между прочим, поиском и собирательством староверских рукописей. Ничего нереального в этом нет, чем только ни увлекаются в русской провинции эпохи застоя не очень-то занятые и вполне образованные советские люди… Среди рукописных житий святых, среди псалтырей и Евангелий в руки автора попадает дневник, написанный в XVII веке на бретонском наречии. В Омске рукопись автору довольно легко переводят — люди-то есть… Речь в ней вот о чем.
При царе Алексее Михайловиче в Россию через Литву попадает бретонец по фамилии Сертан, по профессии комедиограф, хозяин бродячего театрика. Попадает не своей волей, а в качестве военного трофея. Трофей занятный, царь театром и самим Сертаном интересуется, но что с комедиографом делать — не знает. Театрам и мистериям время в России еще не пришло. Так что Сертан довольно долго сидит хоть и при дворце, но в подвале и за решеткой, тоскует и язык учит. Впрочем, ему разрешают выходить погулять по Кремлю и даже просто в город — куда, в самом деле, можно убежать, сто лет скачи не доскачешь… Наконец его куда-то везут. Оказывается — не слишком далеко, к Никону, на Истру, в строящийся Новый Иерусалим. Дело происходит в 1654 году. По России идут слухи, что в 1666 году наступит Конец Света.