Реставратор
Шрифт:
— Будет стоить, как чугунный мост, Глеб. И если она дёрнет…
— Она не дёрнет, — отрезал Глеб. — Это я тебе гарантирую.
Ещё одно молчание. Потом короткое, как выстрел:
— Жди звонка.
Глеб повесил трубку. Рычаг опустился с глухим, окончательным стуком.
В комнате снова стало тихо. Только дождь, уже не моросящий, а полноценный, яростный, барабанил по стеклу и карнизу. Глеб подошёл к окну. В тёмном, мокром стекле он увидел своё отражение. Уставший, осунувшийся человек с безумными глазами, который только что, чтобы бороться с одной всемогущей теневой системой, с головой нырнул
Ни облегчения. Ни даже страха.
Только холод и бездонная тяжесть принятого решения. Он снова переступил черту.
Но на этот раз он сделал это с широко открытыми глазами.
И пути назад больше не было.
ГЛАВА 9. Хрупкое Доверие
Замок щёлкнул. Не со скрежетом, не с лязгом. Сухо, коротко, как перелом шейного позвонка. За спиной Марины захлопнулась стальная дверь, отрезая её от запаха хлорки и казённой безысходности. Но облегчения не было. Этот звук не освобождал. Он лишь менял одну клетку на другую.
Она шагнула на крыльцо, и воздух, тонкий и острый после спёртого тюремного тепла, ударил в лёгкие. Небо — сплошное полотно свинца, протекающее мелкой, нудной моросью. Открытое пространство было почти физической атакой после тесноты камеры и коридоров. Она была бледной, но не так, как болеют. Её бледность была вымытой, очищенной от всего лишнего. Даже от крови. Одежда, строгий тёмный костюм, в котором её забрали, теперь висела на ней мешком, на размер больше женщины, которую изнутри опустошили.
Взгляд нашёл Глеба. Он стоял под козырьком подъезда, прислонившись к капоту своей побитой машины, и выпускал в серый воздух облачка пара. Фигура, вырезанная из той же самой тоски, что и этот город. На её лице не дрогнул ни один мускул. Секунда на распознавание объекта. Не больше.
Он не улыбнулся, не стал тратить слова на фальшивое ободрение. Просто кивнул.
— Поехали.
Салон машины встретил запахом старой кожи, сырой шерсти и въевшегося табачного дыма. Мотор проснулся с хриплым, недовольным ворчанием, и дворники, скрипнув, как несмазанные суставы, принялись размазывать по стеклу грязные потоки воды. Город превратился в акварельное пятно. Расплывшиеся огни, мокрый асфальт, чёрные силуэты домов.
Тишина в машине была не отсутствием звука. Она была присутствием. Весом в воздухе, который давил на барабанные перепонки. Глеб вёл, вцепившись в руль так, будто боялся, что его вырвет с корнем. Он чувствовал её присутствие рядом — неподвижное, напряжённое. Как часовая пружина, взведённая до предела. Она смотрела в боковое окно, на проносящиеся мимо витрины и тёмные провалы арок, но он знал — она их не видит. Она сканирует. Его, машину, ситуацию. Просчитывает переменные.
Он тоже не смотрел на неё. Только на её призрачное отражение в мокром стекле. Бледный овал, тёмные, сфокусированные глаза. Она не была клиенткой. Она была чертой, которую он снова переступил. Ради неё он влез в эту систему, прогнившую и податливую, как мокрый картон, и выкупил её свободу. Не спас. Купил. Заложив остатки своей профессиональной чести. И теперь она здесь. В его машине. Живое, дышащее последствие его выбора. Ответственность, которая лежала на плечах тяжелее
Зачем? Вопрос, который последние сутки бился в черепе, как запертая птица. Нахуя я это сделал?
Ответ был простым и тошнотворным. Потому что Игорь Зимин и его безликие цепные псы напугали его до холода в кишках. Потому что он вдруг увидел всё с пугающей ясностью: Марина в камере — идеальная мишень. Легко устранимая переменная. Сердечный приступ. Бытовая ссора с сокамерницей. Несчастный случай. И он, Глеб Данилов, павший паладин справедливости, не мог повесить себе на шею ещё один труп. Не ещё одну жертву системы. И чтобы вытащить её из-под одной машины смерти, он швырнул её под колёса другой. Своей собственной.
— Куда мы едем?
Её голос в утробном гуле мотора прозвучал ровно и бесцветно. Не вопрос. Запрос данных.
— Туда, где вас не станут искать люди Зимина, — ответил Глеб, не поворачивая головы. — Ко мне.
Пауза. Достаточно долгая, чтобы он успел представить десяток возможных реакций. Он ждал вопроса, возражения, вспышки страха. Но она лишь молча отвернулась к окну. Он заметил, как её пальцы, белые и тонкие, ещё крепче сжали старую, потёртую сумку с вещами. Единственный якорь, связывающий её с прошлой, упорядоченной жизнью.
Машина нырнула в лабиринт дворов-колодцев, где дождь глухо барабанил по ржавым крышам гаражей. Они остановились у обшарпанной двери подъезда с выбитым кодовым замком.
— Приехали.
Его квартира пахла остывшим кофе, бумажной пылью и одиночеством. Марина застыла на пороге. Впервые за всё время на её лице проступила тень эмоции — брезгливое, почти научное любопытство. Если её мастерская была храмом стерильного порядка, то это место было алтарём одержимого хаоса.
Она ожидала увидеть холостяцкую берлогу. Увидела — штаб-квартиру паранойи.
Стена напротив входа была трёхмерной картой чужого расследования. Фотографии. Копии документов. Схемы часовых механизмов, распечатанные на листах А3. Красные нити — установленные связи. Чёрные — гипотезы. Все они сходились в одной точке — увеличенном фото Адриана Корта с его неприятной, всезнающей усмешкой.
Стол — поле боя между бумагами, пустыми картонными стаканчиками и переполненной пепельницей. На полу — стопки книг. На продавленном диване — раскрытый ноутбук, экран которого светился холодным синим светом.
Глеб прошёл внутрь, игнорируя её ступор. Бросил ключи на заваленный подоконник. Устало потёр колючую щетину на лице.
— Кофе? Чай? — он неопределённо махнул рукой в сторону крошечной кухни. — Или что-то покрепче? Уверен, вам не помешает.
Она не ответила. Секундный паралич прошёл. Профессиональный инстинкт пересилил отвращение к беспорядку. Она сделала шаг внутрь, но не к дивану, не к кухне. Прямо к стене.
Её взгляд скользил по фотографиям, схемам, его неровным, торопливым запискам. Хаос. Но это был системный хаос. В нём прослеживалась извращённая, лихорадочная, но всё же логика. Она увидела копии формул, которые он сфотографировал в лаборатории, и поняла: он был там. Этот человек, живущий как дикарь, зашёл гораздо дальше, чем она думала. Это неохотное признание вызвало в ней укол раздражения.