Реставратор
Шрифт:
— Разгромная рецензия. На всю его жизнь. Написанная его же кровью.
Он оторвал взгляд от Марины. Снова посмотрел на фотографию.
— Елена.
Он произнёс её имя не как версию.
Как приговор.
Тик-так.
Тик-так.
Настенные часы отмерили секунду.
И замолчали.
ГЛАВА 11: Милосердное Убийство
Тишина в квартире была неправильной.
Она не звенела, не давила. Она всасывала звуки. Глеб стоял посреди комнаты, и само
Он двигался на автомате, тело опережало мысль. Затхлый запах дождя и табака взметнулся от плаща, когда он натянул его на плечи. Холодная, влажная ткань липла к спине. Он прижал телефон плечом, набрал номер, отстукивая пальцами по столу ритм, которого больше не существовало.
— Миша, Данилов.
В трубке — хриплый вздох, полный ночного, застарелого недовольства. Звук человека, которого вырвали из небытия, где ему было куда лучше.
— Глеб? Ты, блин, время видел?
— Позже, чем ты думаешь, — голос Глеба был ровен, пуст. — Мне в Музей часов. Тихо.
Пауза. Глеб почти физически ощутил, как на том конце провода скрипит пружинный матрас. Он видел это лицо — одутловатое, с вдавленными в щёку складками от подушки, глаза, в которых не осталось ничего, кроме усталости от самой жизни. Лицо системы, которая его выплюнула.
— Опять в своё дерьмо полез, Данилов? Официально — хрен. Приказ сверху. Дело закрыто.
— Я не официально. Я за ней.
За правдой. Он чуть не сказал «за правдой», но вовремя прикусил язык. Правда была абстракцией, дешёвой потаскухой для газетных заголовков. А это было личное. Одержимость.
Миша хмыкнул. Короткий, удушливый звук, похожий на скрежет ржавчины.
— За ней… Ну да. Я думал, тебя отпустило. Ладно. Чёрт с тобой. Ночной, Петрович, он глухой на оба уха и на всю голову. Скажешь, плановая проверка от министерства. Он старый, ему насрать. Но если всплывёт — я тебя в глаза не видел.
— Ты и так меня не знаешь, Миша.
Глеб сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Щелчок отбоя утонул в мёртвой тишине комнаты.
Музей встретил его не тишиной. Он встретил его её антиподом — низкочастотной, утробной вибрацией, которая впилась в подошвы стоптанных ботинок, пробежала по костям голеней и застучала в основании черепа. Это было сердце здания. Аритмичное, глухое биение сотен запертых в хрустальных тюрьмах механизмов. Их коллективное, неслышимое уху отчаяние. Время, запертое в клетке, билось о прутья, пытаясь вырваться.
Петрович, ночной охранник с лицом, сморщенным, как печёное яблоко, и запахом старой шерсти и дешёвого табака, сонно моргнул. Глеб небрежно махнул у него перед носом удостоверением, и главное слово повисло в воздухе.
— Министерство. Проверка сохранности.
Слово подействовало безотказно. Магия бюрократии. Старик съёжился, вжал голову в плечи и неопределённо махнул рукой в сторону залов. Лишь бы невидимый чиновник поскорее исчез, оставив его доживать смену в мире кроссвордов и дремоты.
Гулкие коридоры были залиты холодным, мертвенным светом
Глеб чувствовал себя мародёром, вскрывшим гробницу. Воздух был густым, слоистым. Пыль. Полироль для дерева. И едва уловимый, кислый запах старого металла. Запах забвения.
Он увидел её издалека.
Силуэт в главном зале, у подножия исполинских астрономических часов.
Елена.
Она не пряталась. Не суетилась. Она стояла там, где её и следовало ожидать. Словно жрица у заброшенного алтаря. Она не была здесь чужой. Она была частью этого места, его логичным, трагическим завершением. Глеб замедлил шаг. Стук его каблуков по бетону звучал неприлично громко, как выстрелы в библиотеке.
Елена обернулась. Без испуга. Без удивления. На её лице застыло выражение бесконечной, вселенской усталости, словно она прожила не одну, а сотни жизней и только что закончила последнюю. В руке она держала похищенную секцию часового механизма. Бронзовая паутина шестерёнок и рычагов, ажурная, смертельно сложная, тускло блестела в призрачном свете.
Не говоря ни слова, она шагнула к часам, к зияющей в их бронзовом теле пустоте. Подняла руку. Глеб инстинктивно шагнул вперёд, тело напряглось, готовое к рывку. Остановить. Предотвратить. Но она не пыталась ничего сломать или бросить.
Медленно. С выверенной, почти нежной точностью реставратора, она приложила деталь к своему месту.
Щёлк.
Тихий, сухой, окончательный. Звук металла, с идеальной точностью вошедшего в свой паз. Звук закрывающегося замка. Звук кости, вставшей на место.
В мёртвой тишине зала он прогремел как выстрел.
Головоломка была собрана.
Глеб остановился в нескольких шагах. Ни азарта погони, ни триумфа разгадки. Только тяжесть. Словно воздух в его лёгких вдруг налился свинцом. Он смотрел на неё и видел не убийцу. Он видел автора, только что дописавшего последнюю строчку своего magnum opus.
— Это была рецензия, — голос прозвучал чужеродно, хрипло от долгого молчания. — Разгромная.
Елена медленно опустила руку. Она не отвернулась от часов. Она смотрела на них, как художник смотрит на законченное полотно. Своё полотно. На её губах проступила слабая, горькая усмешка.
— Самая честная из всех, что я писала, — её голос был ровным, безэмоциональным, как у диктора, зачитывающего некролог. — И последняя.
— Эликсир… — Глеб сделал ещё шаг, сокращая дистанцию. — Вы знали. Знали, что это на самом деле.
— Я?.. — она на долю секунды задумалась, словно подбирая единственно верную формулировку. — Да. Пожалуй. Я поняла это даже раньше него. Он был слишком опьянён близостью к цели, чтобы разглядеть её суть.
Она говорила так, будто они стояли на научной конференции и обсуждали спорную гипотезу. Её пальцы бессознательно потянулись к волосам — старый, въевшийся в плоть жест, — но замерли на полпути. Она словно поймала себя на лжи, в которой больше не было нужды.