Реставратор
Шрифт:
Расследование началось.
Музей старинных часов был архитектурным Франкенштейном. Элегантный павильон старой обсерватории из тёмного кирпича, с куполом из позеленевшей от времени меди, был безжалостно поглощён, взят в тиски гигантским саркофагом из бруталистского бетона и глухого, тонированного стекла. Днём чёрные панели отражали серое, равнодушное небо, делая здание слепым. Сейчас, под пеленой дождя, оно выглядело как тюрьма. Тюрьма, в которой отбывал пожизненное само Время.
Глеб толкнул тяжёлую стеклянную дверь.
И
Шум улицы, гул машин, водяная пыль — всё было отсечено мгновенно, словно невидимым скальпелем. Наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а плотная, давящая субстанция. Глеб на секунду замер, оглушённый. А потом пришла она. Низкочастотная, едва уловимая вибрация. Она шла от мраморного пола, поднималась по подошвам, по костям, проникая в самую грудную клетку. Это были они. Сотни, может, тысячи старинных механизмов, запертых в стеклянных кубах, беззвучно отсчитывали свои секунды. Маятники качались, анкерные колёса вращались, пружины разжимались в полной, мёртвой тишине. Ощущение было такое, будто он стоит на груди гигантского, при смерти, Левиафана, и чувствует аритмию его множества сердец.
— Данилов? — голос из глубины зала ударил по ушам, как выстрел.
Навстречу ему шёл следователь Орлов. Лет сорока пяти, с лицом, на котором усталость давно превратилась в перманентную маску, и той ленивой, самоуверенной походкой, какая бывает у людей, которые уже всё для себя решили.
— Орлов, — представился он, протягивая вялую, безразличную руку. — Наслышан. Говорят, ты любишь копаться там, где уже всё чисто.
— Чисто не бывает, — отозвался Глеб, оглядывая огромное, гулкое пространство. — Бывает плохо убрано.
Орлов хмыкнул.
— Ну, здесь наша уборщица поработала на пять с плюсом. Пойдём, покажу рабочее место.
Они пошли по анфиладе залов. Глеб мельком отмечал экспонаты — астролябии, армиллярные сферы, солнечные часы. Всё под стеклом, всё в идеальном порядке. Холодный, выверенный свет падал на полированный металл и чёрное дерево, не создавая теней. Место походило на морг для артефактов.
Кабинет Корта располагался в самом сердце старого здания — в круглой комнате под куполом обсерватории. Тело уже увезли. На дорогом персидском ковре остался лишь белый меловой контур. Нелепое, схематичное изображение смерти у подножия того, что занимало почти всю стену.
Гигантские астрономические часы.
Они были произведением искусства и инженерного безумия одновременно. Метров пять в высоту. Чёрное дерево, бронза, серебро. Десятки циферблатов, показывающих фазы луны, положение планет, знаки зодиака, даты затмений на столетия вперёд. Сложный, гипнотизирующий механизм, который жил своей, непостижимой жизнью.
— Вот, — Орлов лениво махнул рукой. — Нашли его утром. Проломлен череп. Орудие — вон, на столике.
В пакете для улик лежала небольшая, но увесистая бронзовая статуэтка.
— Отпечатки на ней — нашей пташки, Солнцевой.
— Мотив? — спросил Глеб, хотя уже знал ответ.
— Классика, — Орлов подошёл к разбитой витрине, осколки которой хрустнули у него под ботинком. — Вот отсюда она спёрла карманный хронометр Бреге, восемнадцатый век. Штука уникальная, стоит как крыло от Боинга. Видимо, старик её застукал. Слово за слово, статуэтка под руку подвернулась… В общем, дело в шляпе. Через пару дней расколется и сольёт, куда скинула часы.
Глеб почти не слушал. Он медленно двинулся по кабинету. Идеальный, почти нежилой порядок. Книги на полках — как солдаты на параде. Он подошёл к массивному столу из эбенового дерева. Орлов, закончив свою тираду, закурил, и сизый дым лениво пополз к тёмному куполу.
Стол был почти пуст. Несколько аккуратных стопок бумаг, пресс-папье, чернильный прибор. Глеб смотрел на него, и чувство неправильности, родившееся ещё в его квартире, нарастало, становилось почти физическим. Что-то выбивалось из этой симфонии перфекционизма.
И тут он увидел.
На кожаном бюваре, в специальном, выделанном в коже желобке, должна была лежать тяжёлая серебряная ручка. Но она лежала не там. Она лежала рядом. Идеально ровно. Идеально параллельно краю стола. Сдвинутая со своего законного места всего на пару сантиметров.
Микроскопическое, почти невидимое нарушение симметрии. Деталь, которую проигнорирует кто угодно, кроме одержимого педанта или одержимого параноика. Это не было следом борьбы. Это не было небрежностью. Это было похоже на… знак. На крошечную, намеренную ошибку в безупречной строке кода.
Орлов затушил сигарету о край пепельницы, оставив грязный след.
— Ну что, Данилов? Убедился? Глухарь. Можешь возвращаться в свою берлогу, копаться в старых изменах.
Спина Глеба медленно выпрямилась, но он не отрывал взгляда от ручки.
— Нет, — тихо сказал он. — Всё только начинается.
Комната для допросов пахла хлоркой, дешёвым кофе и застарелым отчаянием. Гудящая над столом лампа дневного света выбеливала лица, стирая полутона и делая всех похожими на покойников. Глеб ждал, барабаня пальцами по холодной металлической поверхности. Он рисовал в уме образ: сломленная, заплаканная, напуганная до смерти женщина.
Дверь открылась, и конвоир ввёл Марину Солнцеву.
Глеб на секунду замер. Ничего из того, что он себе представлял. Невысокая, с короткой стрижкой тёмных волос. Серая тюремная роба висела на ней мешком, но держалась она так, словно это был костюм от кутюр. Идеальная осанка. Спокойное, почти непроницаемое лицо. И взгляд. Прямой, ясный, немигающий. Наручники на её тонких запястьях казались не символом позора, а неуместным, варварским аксессуаром, надетым на точный измерительный прибор.