Реставратор
Шрифт:
Зимин сделал паузу. Она длилась всего секунду, но в ней уместилась вечность. Его серые глаза сфокусировались на Глебе, и впервые детектив почувствовал, что его не просто видят — его сканируют, анализируют, препарируют.
— Мы ценим людей, которые видят двойное дно, детектив. Людей, которые понимают, что самая простая разгадка — почти всегда ложь. Это качество сделало вас очень хорошим следователем.
Глеб застыл. Воздух в лёгких будто превратился в осколки стекла.
— Но иногда, — продолжал Зимин всё тем же ровным,
Он помолчал, давая словам впитаться в тишину.
— Дело Рогожина.
Имя.
Он назвал имя.
Блядь.
Мир схлопнулся. Глеба будто выпотрошили. Весь его профессиональный напор, вся собранная для этого разговора броня, вся его злость — всё это испарилось в один миг, оставив после себя звенящую, тошнотворную пустоту. Хотелось вскочить, заорать, спросить, откуда он, сука, знает. Но тело не слушалось. Он чувствовал себя голым, вскрытым, пришпиленным к стулу этим спокойным, всезнающим взглядом. Его главный грех, его вечная, незаживающая рана, — этот человек выложил её на стол так же просто, как сложенную салфетку.
Он молчал. И это молчание было громче любого крика. Это было его полное, тотальное, унизительное поражение.
Зимин медленно поднялся.
— Некоторые механизмы лучше не трогать, детектив Данилов. Нарушив их баланс, вы можете запустить процессы, которые не сможете контролировать. Ни вы, ни я. Это не угроза. Это физика системы.
Он положил на стол визитку. Плотный белый картон. Ни имени. Ни должности. Только номер телефона.
— Считайте это дружеским советом, — закончил он и, не оглядываясь, пошёл к выходу.
Его шаги по мраморному полу были ровными и тихими. Он не уходил — он растворялся в стерильном пространстве.
Глеб остался один. В оглушающей тишине зала, в ста сорока двух этажах над землёй. Перед ним на столе лежали два предмета: визитка с номером в никуда и безупречно сложенная салфетка, похожая на осколок льда. Он протянул руку и сжал кулак. Сложная фигура беззвучно смялась в бесформенный, жалкий комок.
Дорога до следственного изолятора была мутной, размытой плёнкой. Глеб вёл машину на автомате, его руки помнили, что делать, но сам он был где-то далеко. В голове, как заевшая пластинка, звучал голос Зимина. Спокойный, ровный, безжалостный. «Дело Рогожина».
Он знал. Откуда — неважно. Важно то, как он это использовал. Как скальпель. Точно, холодно, вскрыв самую глубокую, гноящуюся рану. Это была не просто угроза. Это была демонстрация. Мы знаем о тебе всё. Ты не игрок, ты даже не фигура. Ты — клетка на доске, по которой мы ходим.
Он припарковался у серых, унылых стен СИЗО. Воздух здесь был густым и тяжелым, он пах сыростью, безнадёгой и хлоркой. Резкий, тошнотворный контраст после стерильной
Марина была ключом. Единственным. И Зимин это тоже знал.
Комната для допросов была такой же серой и безликой, как и всё здание. Марина сидела напротив, и даже в мешковатой тюремной робе её осанка была идеальной. Редкий, точный механизм, случайно заброшенный в кучу ржавого металлолома.
Глеб сел, не стал ходить вокруг да около, вся его дипломатия осталась там, в ресторане, смятая вместе с салфеткой. Он молча достал телефон, открыл фотографию царапины и положил его на стол экраном вверх.
— Вы защищаете не себя. Вы защищаете часы. Пора объяснить, что это такое на самом деле.
Её маска не треснула — на миг стала прозрачной. Резкий, почти беззвучный вдох. Её пальцы, до этого спокойно лежавшие на столешнице, сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Взгляд был прикован к экрану.
— Кто это сделал, Марина? — Глеб наклонился вперёд, понизив голос до шёпота. — Корт? Или тот, кто его убил?
Она медленно подняла на него глаза. В них больше не было холодного высокомерия. Была загнанная усталость. И страх.
— Вы… вы не понимаете, — её голос был тихим, напряжённым, как натянутая струна. — Это не просто деталь. Это не поломка. Это… калибровка.
— Калибровка чего?
— Часы… — она запнулась, подбирая слова, будто переводя с языка шестерён на человеческий. — Они не просто показывают время. Они, ну… калькулятор.
Слово повисло в спёртом воздухе комнаты. Оно было тяжёлым и странным.
— Калькулятор чего? — повторил Глеб, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел ожидания. — Что они вычисляют?
Марина смотрела на него, и в её глазах он видел отчаянную борьбу. Желание объяснить гениальность замысла, поделиться чудом, боролось с глубинным, въевшимся ужасом.
— Они вычисляют… — начала она почти беззвучно, — единственную возможную конфигурацию. Астрономическую. Положение планет, угол преломления света… Момент, когда…
Она оборвала себя на полуслове. Взгляд метнулся к двери, потом снова на Глеба. Она физически подавляла в себе желание говорить — как инженер, перекрывающий аварийный клапан. Маска вернулась на место, на этот раз ещё более плотная, непроницаемая.
— Я не могу, — отрезала она, и голос снова стал ровным и холодным, как металл. — Это знание не должно попасть ни к кому. Никогда. Лучше я останусь здесь.
Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Стена. Разговор был окончен.
Глеб смотрел на неё. Какого чёрта. Она была готова сгнить в тюрьме, чтобы защитить секрет мертвеца. Его работа только что стала не просто сложной — она стала невыполнимой. Он должен спасти женщину, которая не хотела, чтобы её спасали, от людей, чьё всемогущество он только что ощутил на собственной шкуре.