Ретушер
Шрифт:
Знать бы мне тогда, что Кулагин ждал моего звонка, что разыгрывал поиски номера байбиковского телефона!
Действительно была полночь. Я курил сигарету за сигаретой. Несколько раз моя рука тянулась к телефонной трубке, но останавливалась на полдороге.
Судя по номеру телефона, Байбиков жил теперь где-то в районе Кутузовского проспекта. «Интересно, – думал я, – кто возьмет трубку? Он сам? Кто-то из домашних? Может, секретарь? И как мне начать разговор? Что ему сказать? Сразу в лоб: “Эй, Бай! Здорово! Ты готов?”»
Я
«Ты был прав, сволочь, прав! Это я ударил Лизу ножом, я, но сделал я это не нарочно, случайно, она сама напоролась на нож!» – мог я еще сказать своему дорогому Баю.
И повесить трубку.
Я вытащил из пачки последнюю сигарету. Чайник начал посапывать.
Байбиков никогда не понял бы меня, если бы я начал объяснять, что мой удар ножом был предопределен. В конце концов – или я, или кто-то другой. Лиза была обречена: мой отец убрал ее с негатива; две фотографии, своеобразное отцовское послание, лежали возле отключенного навсегда пульта – на первой я выходил из-под арки нашего дома вместе с Лизой, на второй я был один, без Лизы. Снимал нас Бай, это Бая я попросил нажать на спуск «Москвы-5», моего первого аппарата. Странно, что у этого козла получился такой хороший снимок.
Вода закипела, чайник задрожал, подбросил крышку, засвистел; снятый с плиты, еще долго пыхтел. Я затушил сигарету, смял пачку; отец знал, что живым ему в квартиру не вернуться, раз оставил мне, единственному человеку, способному вникнуть в его смысл, такое послание!
В комнате я зажег верхний свет. Вспыхнули все пять лампочек на люстре, облако табачного дыма словно вздрогнуло. Открыв окно, я впустил в квартиру свежий воздух, подошел к столу. Фотографии были разложены так, будто одни ждали, когда я приступлю к работе, а другие показывали, каких результатов я могу достичь. Впереди у меня были радужные перспективы!
«Неплохо бы для начала выпить!» – подумал я.
Я вышел из арки на улицу, достал бумажник, отсчитал деньги, постучал костяшками пальцев в полуприкрытое окошко ларька.
– «Кэмел», – сказал я, просовывая деньги в открываемое продавцом окошко. – Две пачки. И «Джим Бим».
– Добрый вечер, Генрих Генрихович! – Кто-то соткался из темноты и встал рядом со мной: невысокий человек в мятом костюме, со съехавшим набок галстуком. – Любите «Кэмел» и американское виски? Я вот сигареты предпочитаю английские. Европа, понимаете ли! Старина ее резных перил и все такое прочее, далее – по тексту. – Человек чуть наклонился, и я узнал лысого оперативника.
– «Ротманс», – сказал он в окошко и добавил, вновь обращаясь ко мне: – Вкус удачи! Так ведь говорят в рекламе, а, Генрих Генрихович?
– Я не смотрю телевизор! – забирая свои сигареты и бутылку, отозвался я.
– Заняты? Все работа? Понятно. – Он оперся плечом о стену ларька, сочувственно покивал головой. – У меня у самого дел невпроворот.
Продавец выложил на прилавок пачку «Ротманса» и сдачу.
– Спасибо, – кивнул лысый продавцу, распечатал пачку, вытащил
– Заходили в квартиру отца? Да, печальная история.
– А вам-то какое дело? – Мне захотелось хорошенько размахнуться и вмазать ему бутылкой по лысине. – Занимаетесь бойней в ресторане? Занимайтесь! Занимаетесь ограблением в моей мастерской? И это пожалуйста! Я ни в чем не замешан. Ничего не знаю. Что вы следите за мной? А? Что вам мой отец?
– Ну-ну-ну! – Он миролюбиво улыбнулся. – Что это с вами? Такой были тихий, испуганный. И вдруг – о-го-го!
– Ну хорошо! Я заходил в квартиру отца. Сейчас собираюсь туда вернуться. Там переночую. Выпью. Я люблю пить один. Завтра утром приеду домой, приберусь…
– Это ваши дела, – перебил он. – Ваша личная жизнь. Но вы очень интересный человек, Генрих Генрихович! Кстати, ваш отец перед смертью вам ничего не говорил? Скажем, о том, что ему угрожают? Не показывал ли какие-нибудь фотографии? У него дома было интереснейшее приспособление. Знаете, да? С его помощью он много наснимал. Он ведь чего-то боялся. Да-да, Генрих Генрихович. Ваш отец очень чего-то боялся. Я всмотрелся в лицо лысого оперативника, пытаясь понять, что стоит за его словами. С виду он был совершенно беззаботен, стоял себе, покуривал, оттягивался после тяжелого рабочего дня. Я потянул носом: от него исходил легкий запах алкоголя.
– Я, кстати, сегодня вечером уже пил, но… – Он повернулся к ларьку, принялся изучать выставленные в витрине бутылки. – Не допил. А с утра, с самого утра мечтал к вечеру нарезаться. То одно, то другое. Ваша мастерская, труп этот мудацкий. – Он постучал в окошко, со словами: «Один “приветик”!» – протянул деньги. – Я люблю водку. Вы не обижайтесь, Генрих Генрихович, но виски для меня все равно что самогон.
Продавец протянул ему бутылку. Лысый засунул ее горлышком вниз во внутренний карман пиджака.
– Но виски, водка – это дело вкуса. Вот людей не хватает, Генрих Генрихович. Катастрофически! Приходится заниматься всем сразу. Конечно, вы съязвите, скажете, что, мол, всем – значит ничем, но будете неправы. Успехи кое-какие имеются. До полного торжества законности и правопорядка далековато, однако определенные шаги делаем. Делаем! И ваш покорный слуга, по мере сил…
– Фотографии отец мне не показывал, – сказал я. Его треп явно имел некую цель, таким образом он пытался вызвать меня на какой-то ему очень важный разговор. – Но их можно поискать. Лежат где-нибудь среди его бумаг.
– Да-а? – как бы равнодушно протянул лысый.
Вся его хитрость, все его отводы взгляда в сторону, причмокивания были шиты белыми нитками: он напрашивался в квартиру отца.
– Да! – кивнул я и предложил: – Можете пойти со мной. Поищем вместе.
– Неудобно. – Он встрепенулся, в глазах его появились искорки, как у почуявшей дичь охотничьей собаки. – Уже поздно. Вы, наверное, хотели отдохнуть, а тут я. И еще это. – Он щелкнул себя по горлу. – Вы же любите пить один, да?
– Черт с вами! Сделаю исключение! – сказал я.