Ревность
Шрифт:
Шон охватило чувство нереальности происходящего, будто ей виделся давно знакомый сон. Ведь она всегда мечтала именно об этом: быть с Ивеном, спать с ним, открыто любить его…
– Я знаю, что поступаю недостойно по отношению к Робин. Она хороший человек, и я был бы удовлетворен общением с ней, если бы не встретил тебя. Я не могу находиться рядом с тобой и не дотрагиваться до тебя. Я не хочу возвращаться обратно в подполье, но не смогу удержаться от этого, если мы не поженимся.
– Вы с Робин отлично ладили с тех пор, как родилась Мелисса.
Шон видела, как потемнело
– Не Робин будет той женщиной, которую ты бросишь, – тихо сказала она. И, конечно, не Мелисса. Если бы он как следует подумал о ребенке, он бы так с ней не говорил.
С минуту Ивен молчал.
– Мы могли бы что-нибудь придумать насчет Мелиссы. – Его голос звучал решительно, и Шон погладила его бороду тыльной стороной ладони.
– Сейчас не время принимать ответственные решения, Ивен. Робин здесь сама не своя. Никто из нас не сохранил ясности мысли. Все, что я знаю, – это то, что я собираюсь причинить боль Дэвиду и моим детям, и я не хочу присоединять к этому списку Робин и Мелиссу.
– Пообещай мне, что мы еще вернемся к этому разговору.
Шон кивнула головой. К сожалению этого ей избежать не удастся.
29
На следующее утро к ним в ловушку попалась еще одна молодая самка. Они ее измерили и взвесили, удовлетворенные тем, что она последняя. Шон видела, с каким облегчением вздохнул Ивен; она радовалась вместе с ним.
– Вернемся в лагерь, – предложил Ивен, закрепляя проволокой дверцу ловушку. – Я захватил с собой шампанского ради такого случая.
– Шампанское в десять утра? – На самом деле Шон была очарована этой идеей, хотя проснулась сегодня разбитой, с недомоганием в желудке. Всю ночь она думала об Ивене. Она дала волю фантазии. В ее мечтах отсутствовали шероховатости, присущие реальной жизни. Так никому не приходилось причинять боль, и их с Ивеном счастье ничем не омрачалось.
Вчера он ее удивил. С момента рождения Мелиссы он так бдительно сохранял дистанцию между ними, что Шон приучила себя к мысли о том, что ее влечение к нему перестало быть взаимным. Но здесь все переменилось. Он больше не держал оборону. Это доставляло Шон радость, но ей было жаль Ивена. Только тут стало ясно, каких усилий стоило ему сохранение дистанции. Насколько легче ему приходилось в Сан-Диего, где их совместная работа была упорядочена, где они возвращались по вечерам каждый к себе домой, к Робин и Дэвиду, где реально действовал пакт. В джунглях все выглядело иначе. Тут ничего нельзя было скрыть. Все становилось зримым, всплывало на поверхность.
Шон не могла допустить, чтобы ее интимные отношения с Ивеном вышли за рамки чистой фантазии. Это причинило бы вред слишком многим людям. Но где найти силы для сопротивления? Если он хотел ее и не скрывал более своих чувств, как могла она общаться с ним и не уступить ему? Этого она не могла себе представить. Видит Бог, она слишком слаба.
Теперь, возвращаясь в лагерь, Ивен обнимал ее за талию.
– Мы своего добились, Шон, – торжествовал он.
– Единственное, о чем я жалею, так это о том, что мы поймали не того самца.
Ивен прижал ее к себе.
– Ты слишком многого хочешь. Робин встретила их у костра.
– Мне так жаль, – сказала она, показывая на клетку с игрунком, пойманным вчера.
Клетка была пуста. Робин нервно перебирала массивную золотую цепочку у себя на шее.
– Так получилось, – пожаловалась она. – Я дала ему кусочек банана, он запрыгнул мне на руку, я запаниковала, отдернула руку, и эльф выскочил из клетки.
Ивен схватил клетку и уставился на нее, как бы надеясь отыскать в ней спрятавшегося эльфа. Он поднял голову и взглянул на свою жену.
– Не могу поверить, что ты это сделала. – Даже борода не могла скрыть вспыхнувшего на его щеках румянца. Шон был знаком этот взгляд. Он разгневан и пытается взять себя в руки. Но ему не сразу это удастся.
– Мне очень жаль, Ивен, – затрепетала Робин. – Я…
– В какую сторону побежала обезьянка? – спросил Ивен.
Робин указала на тропинку, ведущую к гнездовью потерянного семейства. Она сжала его руку.
– Ивен, прости меня.
Он вырвал руку, и Шон содрогнулась, перехватив промелькнувшее на лице Ивена отвращение по отношению к Робин.
– Пойдем, Шон, – скомандовал он, устремляясь к тропинке с ловушкой в руках.
Шон помедлила секунду, взяв Робин за руку.
– Мы ее снова поймаем, – пообещала она.
– А если нет? – Робин смотрела туда, где только что скрылся Ивен.
– Ты знаешь Ивена. Он очень вспыльчивый, но быстро отходит.
Робин посмотрела на Шон бессмысленным взглядом. Возможно, она не знала Ивена.
Шон настигла его у «кафедрального собора». Ивен выглядел усталым, тяжело дышал, осматриваясь вокруг.
– Я должен извиниться за свою жену.
– Ты проявил жестокость по отношению к этой женщине.
Ивен взглянул на нее, высоко вскинув брови.
– Послушай Шон! Девяносто пять процентов против пяти за то, что нам не удастся вернуть этого эльфа.
– А какой мерой ты измеряешь чувства Робин? Он сузил глаза.
– Не тебе толковать о прощении.
Шон молча кивнула головой. Он был прав.
– Вот она! – Ивен показал на дерево слева. Шон с облегчением обнаружила обезьянку, самодовольно наблюдавшую за ними сверху. Она демонстрировала им, кто здесь хозяин положения. Ивен положил в ловушку кусок банана, но эльф помчался прочь. Они побежали вслед, Шон впереди, Ивен с клеткой за ней. Обезьянка проскочила мимо гнездового дерева потерянного семейства. Этого Шон и ожидала. Обезьянка не собиралась сдаваться без боя. Она перескакивала с ветки на ветку, повизгивая с каким-то детским удовольствием, как будто ей нравилось, что люди бегают за ней с высунутыми языками. Когда обезьянка наконец остановилась, чтобы торжествующе взглянуть сверху на своих преследователей, Шон уже вспотела с ног до головы.