Революция
Шрифт:
— Дважды, — уточняю я не подумав.
— Чего?
— А?
— Ты сказала «дважды».
Я нервно смеюсь.
— Да нет. Я сказала: «Надо же».
Он не смеется в ответ. Он укоризненно смотрит на меня, берет гитару и куда-то идет. Я подбираю свою и бреду следом. Чем дальше от рельсов, тем меньше света. Виржиль достает из рюкзака два фонарика, одним светит перед собой, а другой передает Жюлю, который идет сзади. У меня тоже есть фонарик. Крохотный, но с мощным светодиодом — это мне Виджей подарил на прошлое Рождество. Я достаю его, свечу себе под ноги. Минут десять мы идем по узкому
— Полиция вечно пытается нас отсюда вытурить, — комментирует он, открывая дверь. — А мы вечно возвращаемся.
Жюль воет как привидение и входит внутрь. Мы следуем за ним. Виржиль теперь идет в конце. Спустя несколько шагов под моим каблуком что-то хрустит. Я вскрикиваю. Остальные начинают ржать. Виржиль светит фонарем мне под ноги. Там валяется чья-то раскрошенная кость.
— Руками не трогай, — предупреждает он.
— Да? А я как раз собиралась, — отзываюсь я.
— На некоторых костях негашеная известь, — объясняет он. — Можно получить ожог.
Он переводит луч фонаря на стену, целиком состоящую из черепов и костей. Они не так аккуратно сложены, как те, что я видела на экскурсии, и покрыты плесенью и слизью. Некоторые склеены какой-то цементообразной жижей, которая текла по ним и затвердела.
— Сталактиты, — комментирует Константин.
— Сталагмиты, — говорит Жюль.
— Да иди ты, — бормочу я.
Через несколько метров снова начинаются стены из известняка. Только они не серые, как те, что я видела в катакомбах прошлый раз, а пестрые, раскрашенные во все цвета радуги. Повсюду граффити. Персонажи мультфильмов и комиксов, репродукции старых мастеров и творения непризнанных гениев. Среди прочих мне попадается неплохо сделанное изображение человека, танцующего со скелетом в подвенечном платье.
— Ничего себе, красота, — говорю я, подходя ближе.
Остальные ушли вперед. Виржиль догоняет меня и бросает взгляд на картину.
— Какой-нибудь некрофил нарисовал, — говорит он. — Здесь их толпы, так что смотри по сторонам. И еще берегись наркокурьеров. Они обычно ходят парами и очень не любят ни с кем сталкиваться.
Он идет дальше. Я тороплюсь следом, но спотыкаюсь обо что-то — или об кого-то — и налетаю на Виржиля. Он хватает меня за руку и помогает устоять на ногах. В темноте я не вижу его лица и не знаю, о чем он думает. Мне так безумно хочется, чтобы он снова меня поцеловал. Чтобы обнял меня. Я рада, что вокруг чернота и он не видит, как сильно мне этого хочется. А также что этого не видит Хадижа.
— Все хорошо? — спрашивает он. Я киваю, и он отпускает меня.
Туннель сворачивает влево, потом вправо, потом сужается.
Слышно, как откуда-то капает вода. Земля под ногами превращается в грязь и начинает хлюпать. Впереди ручей. Виржиль останавливается и сообщает:
— Почти дошли.
Он светит на стену. На ней надпись: «Рю Ашерон».
Харон перепрыгивает через ручей и оборачивается, чтобы помочь мне. Мы идем дальше, потолок туннеля становится ниже. Здесь жутковато и тесно, но приключение начинает мне нравиться. Луч фонарика выхватывает картинки на стенах. Лев. Волк. Леопард.
— Этого я уже видела, — говорю я. — Он там танцевал со скелетом.
— Да, этот чувак тут повсюду, — кивает Виржиль. — Он, собственно, показывает, где вечеринка.
— Откуда ты так хорошо все здесь знаешь? Как в этом лабиринте вообще можно ориентироваться? — спрашиваю я.
— Сначала изучал все подряд: карту Жиро, карту Титана… Но сейчас уже все помню, считай, на ощупь. Я ж много лет сюда спускаюсь.
Несколько минут спустя мы подходим к развилке, где в известняке процарапаны какие-то слова.
— О! Послание на распутье! — торжественно объявляет Жюль и останавливается, чтобы его прочитать. Виржиль идет дальше и читает текст по памяти:
— …мне кажется поройя жизнь провел подобно мудрецам, и вновь бреду тропой знакомой. Может, себя сгубил я дерзостью беспечной давным-давно; но вместе с тем молитву о милости так искренне вознес с той ясностью, доступной только мертвым, что жизнь угасла, по себе оставив обломки жалкие, рассеянные всюду, мечты неясные. Вот и теперь блазнится цель моя [47] .
47
Перевод К. Мачкасова.
— Ни фига себе. Мощно, — отзывается Жюль.
— А знаешь, откуда это? — вмешивается Константин. — Это агент Малдер сказал, в «Секретных материалах». Прикинь! Четвертый сезон, пятая серия. «Поле, где я умер». У моего двоюродного брата есть этот диск.
Виржиль хмыкает.
— Ты чего, самый умный, что ли? Ну а кто тогда это сказал?
— Роберт Браунинг. И не сказал, а написал. В поэме. Называется «Парацельс».
— Как я тащусь, когда ты читаешь стихи! — ерничает Жюль и звонко чмокает Виржиля в щеку. Виржиль отмахивается от него.
— Я тоже, — бормочу я. Себе под нос.
Я перечитываю процарапанный в известняке текст, и по спине бегут мурашки, потому что я вдруг осознаю, что некоторые строки мне знакомы. Их цитировал костлявый торчок с блошиного рынка. Должно быть, прочитал здесь, когда охотился за костями, а вчера, когда я покупала у него миниатюру, вспомнил неизвестно с чего. Но все равно мне становится не по себе. Словно он знал, что я спущусь сюда и прочту. Кстати, о чем вообще эти строки? Я поворачиваюсь, чтобы спросить у Виржиля, но обнаруживаю, что осталась одна. Все ушли вперед.
Когда я догоняю остальных, мы сворачиваем из главного туннеля направо, а минут через пять налево. Впереди брезжит золотистый свет и слышится музыка. Еще раз направо — и мы оказываемся в просторной пещере, освещенной множеством свечей. Повсюду люди, все смеются, разговаривают, пьют и танцуют. Здесь собрались чудаки всех мастей. Панки, гики, хиппи в хайратниках. Спелеологи-катафилы с налобными фонариками. Готы. Какая-то девушка крутит пои. Другая расхаживает в саване. Я слышу английский, французский, немецкий, итальянский, китайский… Из чьего-то айпода играет музыка. Я в замешательстве озираюсь. Мимо меня дефилирует парень в одних плавках.