Рейтар
Шрифт:
Как всегда, напротив эшафота помост для важных персон. На высоком красном кресле, похожем на трон, сидит сам Вайм. Я впервые увидел его – малорослого, тощего, совсем молодого, похожего скорее на подростка хромающего – я разглядел хромоту тогда, когда он шел от кареты к лестнице на помост. Светлые волосы, забранные сзади в хвост – новая мода детей владетелей, светло-серый мундир сотника княжеской гвардии. Вот он, тот, кто сумел пройтись огнем и мечом по Валашу, подчинить его своей воле, а теперь собирается казнить позорной казнью,
А кто рядом с ним? Генералы. «Верный» Бирр, я его тоже вижу. Трое каких-то сановников, которых я не знаю и никогда не видел. И высокосвященный Берг, куда же без него, который уже перебрался в новую столицу мира. Все. Ни дам, как на экзекуции зингар в Рюгеле, ни светских бесед.
Вайм смотрит на своего врага не отрываясь, с легкой и злобной усмешкой на тонких губах. Орбель избегает встречаться с ним глазами, и ему страшно. Он пытается держаться, не показывать страх толпе, но получается это плохо. Впрочем… как бы я держался, ожидая подобной казни? Не знаю. В долгих муках умирают казнимые таким образом.
Вот кандалы Орбеля отстегнули от рамы. Четверо помощников палача, огромных, массивных, сложением похожих на каменные тумбы, повели бывшего князя к лестнице, придерживая со всех сторон так, чтобы тот даже дернуться не мог. Медленно, шаг за шагом, останавливаясь, они подняли его по ступеням на эшафот.
Судейский чиновник развернул лист бумаги и начал громко читать приговор, но толпа уже свистела, ей было все равно, за что приговорили казнимого, они ждали начала зрелища. Сам же Орбель начал кричать тогда, когда его пристегивали к решетке. Он кричал дико, без слов, просто вой на одной ноте, словно убивают не человека, а животное.
– А ты для меня и есть животное, – сказал я, поворачиваясь и направляясь к проулку, перекрытому рейтарами. – Гори здесь и гори в аду, тварь.
Рейтары расступились, пропуская меня – форма сотника, хоть и с красным шнуром вышедшего в отставку, помогла. Через другие переулки, напрочь забитые толпой зевак, я бы просто не прошел. Как Орбеля разместили над огнем, я услышал, когда дошел до конца переулка – толпа взвыла в восторге, а крик казнимого перекрыл ее вой.
А я шел и шел по улице, пустой настолько, словно по городу мор прошел – все побежали смотреть казнь. Люди любят казни, их радует то, что казнят не их.
Я даже не знал толком, куда шел, просто ноги несли. Остановился, лишь наткнувшись взглядом на открытую дверь таверны. Над ней висела вывеска, изображавшая винную бочку, по толстому боку которой было написано «Бочка счастья». Усмехнувшись, я зашел в дверь. Вот куда я шел, оказывается.
Пусто. Пахнет мытым полом, похоже, что тут только что убрались. Пустые столы, придвинутые к ним лавки, чистая стойка, за ней штабель винных бочек, все как обычно. За стойкой человек – немолодой, скорее даже старый, с короткой бородой, волосы белой
– Чем могу служить? – спросил он, увидев, как я застыл на пороге.
– Если это таверна, то вы сами должны знать, чем. – Я подошел к стойке, облокотился на нее локтями.
– Я на всякий случай спросил, сотник, – усмехнулся буфетчик.
Впрочем, нет, наверное, это сам хозяин. Почему-то мне так кажется.
– Чего вам налить?
– Начните с чего-нибудь крепкого.
Посмотрев на меня вроде как в некотором сомнении, он кивнул, достал из-под стойки бутылку и выставив два маленьких стаканчика из полированной бронзы, налил оба под край. В воздухе запахло анисом.
– Я с вами, – сказал он, поднимая один из стаканчиков. – Вы же из вольных, я правильно разобрал говор?
– Из вольных, – кивнул я.
– Странно, что вы не там. – Он кивнул в сторону двери, подразумевая Площадь Правосудия. – Это было бы справедливо.
– Для того чтобы справедливость восторжествовала, мне необязательно это видеть. – Я поднял свой стаканчик и чокнулся с хозяином. – Я знаю, что Орбеля никто не помилует.
Настойка оставила во рту сильный привкус аптеки, а хозяин, повернувшись к бочкам, быстро наполнил красным вином два бокала.
– Не думаю, что вы захотите разбавлять его водой, – сказал он, поставив один из бокалов передо мной. – Не сейчас, я уверен.
– Верно, я хочу напиться, – не стал я скрывать своего замысла.
– Я составлю вам компанию, пожалуй.
– А… как же заведение? – удивился я.
– Скоро все вернутся с казни, и буфетчик, и подавальщицы, и повар. А я могу себе позволить выпить. У меня тоже есть причина. За свершившееся правосудие… для вас. – Он поднял бокал и чокнулся с моим.
Я подтащил ближе высокий табурет и сел напротив.
– А что для вас эта казнь? – спросил я его. – Что за причина, если не секрет?
Хозяин задумчиво посмотрел мне в глаза, на мой мундир, затем, не ответив на мой вопрос, задал свой:
– И что теперь, сотник? Вы же в отставке?
– Я не знаю, – ответил я ему.
– Вы надели этот мундир ради… вот этого? – Он снова показал на дверь.
– Считаете, не стоило?
– Считаю, что стоило. Я знаю, что случилось с вашим народом. Семья?
– Все погибли.
Хозяин вздохнул, кивнул каким-то своим мыслям, потом наклонился вперед, опираясь на локти:
– Вы ведь не наведете на старика «верных», если я скажу вам правду?
– Я даже не слышал про этих «верных» до недавнего времени.
– Правильно, раньше и я не слышал. – Хозяин покосился на входную дверь, словно ожидая увидеть там кого-то подслушивающего. – Но они взяли много силы в последнее время. Когда вы были на войне, пожалуй. Теперь лучше говорить осторожней, месяц назад на той же площади вырвали языки пятерым разговорчивым, а потом продали страдальцев на угольные копи.