Рейтар

Круз Андрей

Рынок начинался сразу за воротами постоялого двора и тянулся до самой реки, до пристаней, откуда баржи, влекомые пыхтящими паровыми буксирами, шли и вверх по течению, до самых Северных княжеств, и вниз, в Ирбенскую марку и Улле, в котором товар с барж зачастую перегружался на суда морские и плыл в другие края. Большой, шумный, жаркий и пыльный рынок, на жизни которого скоротечная война Дикого Барона никак не отразилась. Все так же шли сюда караваны, тянулись за пароходами вереницы барж, доставляя товар из сопредельных и даже дальних земель.

Впервые за долгое время я оказался предоставлен самому себе,

и поначалу это было немного непривычно. Бродил между торговыми рядами, глазел на товар да заодно за своими карманами приглядывал, потому как любой рынок – для карманников раздолье. Потом все же нашел что-то из того, что мне нужно. Ремень новый присмотрел вместо истертого и растянутого, рубах несколько прикупил, да сапоги новые, вроде как и приоделся, потом что-то еще из мелочей взял и шемах новый, который сразу на шею и намотал. Потом к цирюльнику зашел, в тесный полутемный сарайчик, насквозь пропахший дешевой ароматной водой и чем-то еще, чем всегда в таких местах пахнет, где шустрый малый лет пятнадцати ловко меня подстриг, почти что наголо, да усы подровнял.

На постоялый двор идти не хотелось, как-то не успел еще до конца насладиться неожиданно обретенной свободой. Прошелся по ярмарке до угла, где разыгрывали разные призы, побросал деревянные шары в висящие кольца, выиграв маленькую тряпичную куклу и тут же подарив ее крутившейся поблизости девчонке лет пяти. Та аж взвизгнула от радости, схватила подарок и сразу же убежала.

Где-то играла музыка, где-то веселили народ уличные клоуны, и толпа вокруг них радостно ухала приступами смеха. Мало-помалу дошел до «срамного угла», того самого, что на любом большом базаре имеется, – скопления дешевых и грязных борделей, где чаще всего некрасивые и потасканные рабыни, скупленные владельцами по дешевке, ублажали пьяных и небрезгливых. Какая-то северянка, одетая под зингарку, с большим дряблым животом, свисающим на пояс штанов, и такой же дряблой грудью, свисающей на живот, попыталась ухватить меня за рукав, но, наткнувшись на мой взгляд, испуганно шарахнулась назад.

За «срамным углом» вытянулись в ряд трактиры и харчевни, и тоже по обычаю: ближе к углу и дальше от рыночных ворот – те, что подешевле и погрязнее, а поближе к воротам – уже приличные, такие, в которых и поесть можно, не опасаясь за последствия, и где в пиво сивухи не плеснут, а то и чего похуже, «малинки», например, от которой придешь в себя где-нибудь на помойке, раздетый и разутый, а то и вовсе не очнешься. Там, на выходе из одного такого «господского» трактира, столкнулся я с Ниганом, заметно пьяным, что удивило – час был ранний и за десятником раньше таких привычек не водилось.

– Ты что такой хмельной с ранья?

– А что еще делать? – неохотно сказал Ниган, явно стараясь не встречаться глазами. – Службы нет сегодня, отчего и не напиться?

– Вечером уже будет, на баржу грузимся, – напомнил я ему.

– Разве это служба? – отмахнулся он. – Там и одного караульного хватит. Нет, это не служба… как и все оно у нас.

– О чем ты?

– О чем? – переспросил он, слегка пошатнувшись и пьяно уставившись на меня покрасневшими, слезящимися глазами. – О том, что службы, какой я ее знать привык, у нас вообще не много. Было чуть-чуть, а потом опять… подлость одна, а не служба. От такого в нутре только грязь остается.

Стукнув

себя кулаком в грудь, он повернулся, явно собравшись куда-то идти, но я придержал его за плечо, снова развернув лицом к себе.

– А месть?

– Месть… месть, – пробормотал он. – Мести душа ищет, верно, да вот что можно про то сказать, что для мести своей я злодейств совершу больше, чем человеку позволено? Как тогда? Нужна семье моей, да и всем вольным, такая месть, а? Вот скажи, взводный, нужна?

– А ты об этом только сейчас задумался? – спросил его я, уставившись прямо в глаза. – Сейчас, а не тогда, в кабаке в Ирбе, где тебе решать надо было? Ты ведь там решил, так? Выбрал свой путь?

– Путь я выбрал, верно ты говоришь, взводный, – вздохнув тяжело, хрипло сказал Ниган. – И с пути этого не сверну, слово мое верное, ты знаешь. Но скорбеть о выборе своем и себя помоить мне помешать никто не может. Прав я или нет?

– Прав, – кивнул я и добавил: – До тех пор прав, пока твоя скорбь службе помехой не станет. А посему к вечернему колоколу чтобы был ты на барже – и трезвый, понял, десятник?

Ниган ничего не ответил, лишь махнул рукой и зашагал куда-то в сторону ворот, а я и требовать с него ответа не стал. Все он слышал, и все он понял, в этом у меня сомнений и нет никаких. И мысли мои от его дум мало чем отличаются, если честно говорить, просто я стараюсь на выбранной тропе держаться, как бы мерзко ни было идти по ней, а вот насчет Нигана… еще не сомневаюсь, но задумался.

Не стал я и власть свою к нему применять, хотя мог бы скомандовать, а Ниган бы приказа не ослушался. Но подумалось мне, что лучше дать ему сегодня самому протрезветь и самому за себя подумать. Ему, как и мне, тяжко сейчас так, как будто кто-то тяжелый камень прямо на душу положил. И начни я им, ветераном, командовать, как молодым бойцом, – кто знает, не сорвется ли этот камень? А если сорвется, то какой обвал за собой потащит? Пусть сам своих демонов успокоит, это его шанс, и нельзя этот шанс отбирать.

Посмотрел я ему вслед да и дальше пошел.

Ближе к порту суеты стало еще больше. Лавки сменились лабазами, ломовые извозчики, понукая коренастых широкогрудых лошадей, везли из порта и в порт мешки, ящики, корзины, кувшины, ругались друг с другом по поводу того, кто должен дорогу уступать. На деревянных пристанях крючники растаскивали груз с телег и волокли его в темные трюмы. Пыхтел трубой паровой буксир, стоящий во главе каравана аж из шести барж, груженных под самую ватерлинию. На их палубах стояли шатры и навесы – так путешествовали купцы с охраной и просто попутчики, заплатившие за проезд до нужного места.

От порта к центру Леймара вела мощеная набережная. Сперва грязноватая, по мере удаления от порта и рынка она становилась чище, а суетящийся портовый люд сменился нянечками, толкающими перед собой плетеные коляски со спящими младенцами, и просто праздной публикой, одетой чисто и прилично. В самом центре набережной, на полукруглой площади с маленьким фонтаном, расположились несколько кабачков с открытыми террасами, откуда можно было любоваться Сильной, текущей между высокими берегами, под прохладное вино и хорошую еду. Именно здесь, похоже, и столовался весь цвет леймарского общества – господа в светлых сюртуках и дамы в белых платьях.