Резистент
Шрифт:
Я решаю побыть гостеприимной: расправляю на столе клеенку, достаю из шкафа красивые тарелки с розовым узором по кайме. Артур, довольный, но какой-то уставший, сидит за столом, подпирая голову рукой. Он задумчиво наблюдает, как я режу хлеб, раскладываю по тарелке сыр.
– Как дела на работе? – молчание меня смущает, и я решаю забить чем-нибудь неловкую паузу.
– А? – похоже, я выдернула его из глубоких раздумий. – Отлично, отлично. Главное, что пока не сократили.
– А дома? Как малыш?
– Прекрасно. Он уже ползает, кстати. Вот только места для этого маловато.
– Ты еще
– И ты туда же, – Артур смеется. – Вот, погляди.
Он вытаскивает из кармана на груди смятую листовку, разглаживает и раскладывает на столе. Я склоняюсь над ней, близоруко щурясь. Листовка цветная, очень яркая. Голубое безоблачное небо, на его фоне – семья: мужчина, женщина и двое детей. Все, разумеется, держатся за руки и смеются непонятно от чего. И кто делает эти слащавые фото? Большие белые буквы над головами счастливого семейства призывают:
«СОЗДАЙ СЕМЬЮ
Сделай вклад в будущее – вступи в брак
Получи законное жилье и пособие на ребенка».
– Вам это на работе раздают?
– Ага. Поглядишь на лица этих семейных, и сразу тошнить начинает. Но листовка права: мне надо съехать от родителей, им тяжело. И с каждым годом, что я сижу холостяком, сумма пособия уменьшается.
– Все равно это тупо – жениться или выйти замуж ради комнаты. А потом жалеть, что не было времени подумать и найти нормальную пару.
Я сажусь за стол и принимаюсь уплетать бутерброд.
– Выбирать не приходится, знаешь ли… Только где эту жену искать? – Артур кривится. – На заводе я вообще девушек не вижу. Надо было в школе еще решать. Все нормальные парни так и сделали.
И как-то странно глядит на меня. Не надумал ли?..
– Ну да, – я усмехаюсь, – пока нормальные парни искали девушек, ты со мной лазал по деревьям и прыгал по крышам.
Он сует в рот половинку яйца и меланхолично жует. Так и молчит до конца ужина, хотя ему наверняка есть чем поделиться. И зачем я вообще подняла эту тему? Пусть звучит эгоистично, но мне бы не хотелось, чтобы Артур скоро женился. Тогда у него точно не станет времени на нашу дружбу, которой без малого десять лет. А потом выйду замуж и я, – правда, пока это кажется сомнительным.
Меня словно кто-то бьет по затылку, так резко я прихожу в себя:
– Время!
Разумеется, я даже не пыталась следить за временем, слишком увлеклась болтовней. Схватив сумку, я выскакиваю за дверь, успев только бросить Артуру:
– Разбуди Ба, чтобы закрыла за тобой!
Мчусь к больнице так быстро, как только могу. Хочется спросить время у кого-нибудь из прохожих, но я не могу потратить и минутки. Путь кажется слишком долгим: правду говорят, что ночью улицы длиннее, чем днем. Что будет, если я не успею в больницу? Что, если реакция начнется сейчас, – я упаду посреди улицы, корчась от боли? И если что-то пойдет не так, мне никто не поможет. Ноги горят от быстрого бега, дыхание сбилось к чертям, но я не могу остановиться.
Заскочив через вращающуюся дверь в больницу, я застываю посреди холла, переводя дыхание. А теперь куда? Слишком пусто. Везде тихо, – значит, всех остальных привитых уже разместили в палатах.
К счастью, в холл выглядывает пожилая медсестра с выбеленными сединой волосами. Она смотрит на меня, вопросительно подняв брови.
– Простите, я пришла на вакцинацию… То есть, вакцинацию мне уже сделали, а сейчас мне нужно… В общем, извините за опоздание, – мысли в голове роятся, наталкиваясь друг на друга, язык, не отставая от них, тоже начинает заплетаться.
– Номер? – только и спрашивает медичка.
– Сто семнадцать тридцать четыре, – выпаливаю я.
– Идем.
Я семеню следом за ней по полутемному больничному коридору. Ровные ряды белых дверей по обе стороны, словно клавиши на пианино; тусклый электрический свет падает с потолка. Включена только часть ламп – видимо, экономят энергию.
Наконец мы останавливаемся у двери с надписью «134», и меня впускают внутрь. Обычная палата, ничего особенного. Совсем тесная, слабо освещенная, на стене у двери – крючок для одежды, на который я тут же вешаю ветровку, из мебели – только кровать и прикроватный столик. В углу – ширма из белого пластика.
Женщина входит за мной.
– Закатай рукав.
Я слушаюсь. Она достает из сумки, которую носит через плечо, полоску, похожую на бумажную, но с мелкими металлическими детальками на одной стороне, одним движением закрепляет ее у меня на запястье, словно браслет.
– Это ни в коем случае нельзя снимать. Так мы будем контролировать твое состояние, чтобы в случае проблем оказать помощь.
Я киваю. Врач не отругала меня за опоздание, но ее тон и выражение лица ужасно презрительные и осуждающие. Я-то надеялась, что снова встречу ту милую молодую докторшу, которая делала мне прививку.
Меня оставляют одну, заперев дверь снаружи. Чем здесь заниматься целую ночь? Надо было хоть книжку прихватить. Правда, она не поможет, если скоро начнется нестерпимая боль. Пока в это верится с трудом. И где именно должно болеть? Во всем теле или как? Я прохожусь вдоль палаты, заламывая руки и разминая суставы. И вдруг в палате резко выключается свет. Судя по тому, что из-за стены слышен грохот и шум падения, не у меня одной. Нельзя было предупредить, что ли? В кромешной темноте я на ощупь добираюсь до кровати и ложусь поверх постели, пока не упала сама или не опрокинула что-нибудь. Хотя что здесь вообще можно уронить?
Странно: в этой больнице не меньше пары сотен таких же семнадцатилетних школьников, как я, и все сидят в темных палатах и ждут, когда начнется реакция. Где-то здесь мои одноклассники, будущие сослуживцы, – все ждут, когда же начнется…
Крик боли, невыносимый даже для того, кто его слушает, разрывающий душу на части, мчится по коридорам, заполняя собой каждую палату; почти сразу к нему присоединяется еще один, жалобный, тонкий. Началось.
Я пытаюсь проглотить страх, но он уже схватил меня за горло. Все тело сжимается в пульсирующий комок, каждая мышца напрягается в ожидании боли. Я посильнее зажмуриваю глаза, хотя в палате и так темно, сжимаю кулаки так, что ногти больно врезаются в кожу. Лицо мгновенно покрывается липким холодным потом. Сейчас это случится и со мной, сейчас накроет обжигающей волной боли, вырвется из груди крик…