Ригель

Галина Мария Семеновна

Он смотрел, как Заболотный идет к машине. Телескоп торчал у него из-под руки, как гранатомет у Терминатора.

— А ты буде-ешь? Яитчницу?

Может, подумал вдруг он, она бессознательно нацелена на то, чтобы вывести его из себя, чтобы он сорвался, наорал — может, у нее просто такая внутренняя потребность — быть униженной. Эта тяга к русской классике. И поэт-резидент.

Он заставил себя несколько раз вдохнуть и выдохнуть.

— Опять Бабакатя яичками торгует?

— Это… свободно? Ну, как… даром, в подарок, да-а? Она добрая

на самом деле. А зачем он приезжал?

Дядя Коля знает. Бабакатя знает. А она не знает. Сам же не хотел ей говорить, не хотел тревожить. И Бабакатя ей не сказала?

— У него сбежала дочка, — сказал он неохотно, — маленькая. Он приехал ее искать. Это раньше был их дом. Ты ее не видела, девочку?

— Откуда? — Джулька помотала рыжей головой. — Зачем девочка? Не видела. Ты куда?

Он натянул свитер и куртку, и уже собрался сунуть ноги в резиновые сапоги.

— Надо же, — сказал он неуверенно, — помочь.

— Они тебя звали?

— Нет, но…

— И не позовут, — сказала Джулька.

— Почему?

— Они — сами по себе. Мы сами по себе. Они не позовут.

— Но девочка…

— Ванька-то нас на самом деле не лю-юбит, — ему вдруг показалось, что акцент у Джульки то исчезает, то появляется, — и Алена не лю-юбит. Зачем — ты? Зачем — они? надо вызывать… nine-one-one… Эм-Че-Эс, да-а? Почему он не вызовет? Эм-Че-Эс?

— Наверное, вызовет, — согласился он.

— А тебе нельзя в лес.

— Почему?

Джулька приблизила к нему треугольное лицо. Глаза у нее были светлые, почти прозрачные, в бледных рыжих ресницах, белки яркие, аж голубоватые, а кожа на лице нечистая, в черноватых порах. Это из-за воды, наверное, тут и умыться как следует проблематично. И нету этих их лосьонов, в Штатах полно всего, индустрия красоты, а в России нет настоящей косметики, одна подделка, он читал.

— В лесу стра-ашно, — шепотом сказала Джулька.

В окне стояло багровое распухшее небо — словно Ригель уже лопнул. На фоне небесного огня все зеленое казалось синим, островерхие деревья на кромке неба металлически темнели, точно зубья гигантской пилы. Потом из алого сияния всплыл полупрозрачный вращающийся диск, и он на какой-то момент решил, что видит летающую тарелку, но это был просто встающий из-за дальнего леса вертолет. МЧС или так, случайный?

Он не знал.

Но звонить Ваньке и спрашивать не стал.

* * *

— Джулька!

Джулька сонно пошевелилась у него под боком. Небо погасло, последняя рубиновая полоса потемнела и растворилась в синеве, Ригель болтался в нем такой же, как всегда, белый, далекий, чистый.

— М-ммм?

— Кто-то ходит.

Под окном трещали ветки кустарника. Он слышал тяжелые шаги. Мягкие. Нечеловеческие. И еще что-то. То ли рык. То ли стон.

— М-ммм? — Джулька повернулась во сне. Жесткая рыжая, сейчас, в темноте, черная прядь скользнула по его щеке, и он отдернул голову так резко, что сам удивился.

Медведь? Он в книжках про Арктику

читал, что белые медведи любят рыться в отбросах, в мусорных кучах, а потом, когда смелеют, начинают нападать и на людей, поэтому зимовщики никогда не выбрасывают мусор рядом с домом, чтобы не приманивать, всегда оттаскивают подальше, даже если мороз или пурга. Так то в Арктике. Тем не менее, страшно — если этот вдруг ломанется сюда, что его остановит?

Дядя Коля говорил, тут есть медведи.

И Ванька, вроде, говорил.

Впрочем, дядя Коля уверял, что инопланетяне тоже есть.

Ему и в голову не приходило, что здесь может понадобиться оружие. Он, вроде, занес топор в сени. Это хорошо.

Бревна заскрипели, словно кто-то тяжелый снаружи терся об углы.

Не хотел пугать Джульку, не хотел ее будить, но все же придется.

Он нащупал в темноте ее худое прохладное плечо, оно на ощупь было чуть клейким, словно она спала на жаре.

— Джулька! Проснись же!

Джулька подобрала ноги и села, ее профиль чернел на фоне дерева, казалось, ветки вырастают у нее прямо из волос.

— Да-а?

— Слышишь?

— Что?

— Ну вот же…

— Тебе приснилось, — сонно сказала Джулька и вновь рухнула на кровать, — плохое. Спи.

Она завозилась, устраивалась так, как любила, коснулась острыми коленками, и он невольно отстранился — футболка, его футболка, в которой она любила спать и которая была ей велика, была влажной и холодной. А подол так и вообще мокрым.

— Ты чего такая мокрая?

— На двор ходила…

— Не ходи больше. Это опасно. Ходи в ведро.

Господи, а вдруг ему не померещилось, а вдруг там и правда кто-то есть. Хорошо, что все обошлось.

Он лежал и слушал, но было тихо, Джулька ровно посапывала под боком, и теплый, золотистый сон начал одолевать его, только что-то скребло и тревожило, какая-то неправильность, ну да, «на двор», так бы сказала Бабакатя, не Джулька.

Не в том дело, что снаружи кто-то ходит и стонет, хотя и в том тоже, дело в том, что слышать его можно только поодиночке. И когда взорвется Ригель, каждый из нас будет смотреть на взрыв из тюрьмы своего тела, своего неслиянного одинокого «я».

— Джулька?

— М-ммм?

— Скажи «тыща». Пожалуйста.

— Чаво? — сонно пробормотала Джулька.

* * *

На выгоревших обоях плясало пятно холодного чистого света, на вытертых досках пола еще одно, — он опустил в него ноги, и волоски на икрах зажглись золотом.

Джулька спала, подложив ладонь под щеку, она была розовая, теплая, ухо чуть подсвеченное, в золотистом пушку.

Он вышел в сени и увидел, что никакого топора там нет — наверное, он все-таки забыл его у поленницы. Зато там было полным полно муравьев — причем крупных, они лезли из всех щелей, когда он присмотрелся, увидел, что у них крылья. Муравьи суетливо толкались и карабкались друг на друга. У некоторых крылья были обломаны.