Рикша

Шэ Лао

Дело принимало дурной оборот. Жениться на Хуню? При одной этой мысли в нем поднималось отвращение. Вспоминая, как она выглядит, он сокрушенно тряс головой. А как ведет себя? И он, такой работящий, такой порядочный, возьмет в жены этот подпорченный товар? Да он людям в глаза не сможет смотреть! Перед родителями на том свете стыдно будет предстать! И кто поручится, что она ждет ребенка от него? Да и есть ли у нее деньги на коляски? Со стариком Лю шутки плохи! Все равно Сянцзы долго не вытерпит. Как жить с такой, как Хуню? От ее выходок любой рехнется. А какой она бывает жестокой! Нет, если он и задумает жениться, то не на ней. Об этом

и говорить нечего. Взять ее в жены – значит погубить свою жизнь. Но что делать?

Сянцзы ругал себя, готов был хлестать по щекам. Но в чем он виноват? Она сама все подстроила, расставила ему сети. А он в них попался. Простаки всегда попадаются. Где же тут справедливость?

Сянцзы некому было излить душу, ни родных, ни Друзей нет, и это его угнетало больше всего. Раньше он прочно стоял на земле и ни в ком не нуждался, а сейчас понял, что одному жить нельзя. Рикши, его собратья по ремеслу, казались ему теперь особенно близкими. Будь У него среди них друзья, он не испугался бы и десятка таких, как Хуню. Они придумали бы выход, выручили из беды. Но он всегда был один. А так, вдруг, приятеля не найдешь! Впервые в жизни он испугался. Пока он один, всякий может его обидеть: одному со всеми бедами не справиться.

Страх породил мрачные мысли. Зимой, когда хозяин бывал на банкетах или в опере, Сянцзы обычно прятал Резервуар от карбидного фонаря у себя на груди, чтобы вода не замерзла. Когда холодная, как лед, банка прикасалась к разгоряченному, потному телу, Сянцзы бросало в дрожь, но приходилось терпеть, и порой долго, пока Резервуар не согреется. Прежде Сянцзы считал, что так и должно быть. Иногда он даже чувствовал свое превосходство над рикшами, которые возили старые, обшарпанные коляски, – у них не было таких фонарей. Но сейчас ему казалось несправедливым, что за какие-то жалкие гроши он Должен еще заботиться об этой проклятой банке, согревать ее на своей груди. Грудь у него, правда, широкая, но что толку, если она ценится дешевле банки с карбидом! Подумать только: его жизнь и здоровье дешевле карбидного фонаря! Не удивительно, что даже Хуню может его обидеть.

Через два дня господин Цао вместе со своим приятелем вечером поехал в кино. Сянцзы ждал его в маленькой чайной, как обычно, согревая на груди холодную банку.

День выдался морозный. Окна и двери чайной были плотно закрыты. В комнате стоял смрад, пахло потом и дешевым табаком. Некоторые рикши, сомлев в духоте, дремали, прислонившись к стене, другие не спеша пили зодку, причмокивая губами, третьи, свернув лепешки, торопливо и жадно ели, краснея от натуги. С хмурым видом говорили о своих делах: выезжаешь с самого раннего утра, весь день бегом, пот не просыхает… Остальные посетители смолкали, услышав горькие слова, потом снова начинали вспоминать свои обиды, галдели, словно вороны у разоренного гнезда. Каждому хотелось излить душу. Даже рикша, который давился лепешкой, бормотал, еле ворочая языком:

– Можно подумать, что работать у одного хозяина большое счастье… Будь проклято все на свете! Я с двух часов крошки во рту не Держал… Трижды пробежал от Цяньмэня до Пинцземэня и обратно! Шутка ли! А сегодня такая погодка – даже зад себе отморозил… И голодное брюхо не дает покоя… – Он оглядел всех, сокрушенно покачал головой и снова взялся за лепешку.

Заговорили было о погоде, но тут же вернулись к своим несчастьям.

Сянцзы не произнес ни единого слова, но слушал очень внимательно. У каждого

была своя манера говорить, свой выговор, но, вспоминая обиды, все волновались и бранились одинаково. То, о чем рассказывали рикши, было хорошо знакомо Сянцзы. Он впитывал их слова, как вы сохшая земля – капли дождя. Сам он рассказать о своей беде не умел, но, слушая других', чувствовал, что в своем горе не одинок.

Все страдали, и он вместе со всеми. Его жизнь была тяжела, и он проникался сочувствием к ближним. Когда говорили о тяжелом – хмурился, о смешном – улыбался. Он знал, что все они – друзья по несчастью.

Прежде Сянцзы удивлялся, как это рикши могут так подолгу чесать языки – ведь болтовней сыт не будешь! Сегодня он впервые понял, что они говорят об их общих бедах – бедах всех рикш, и о его горе тоже.

В разгар беседы дверь неожиданно открылась, и в комнату ворвался поток холодного воздуха. Все сердито оглянулись. Но никто не входил, будто нарочно. Мальчик-слуга закричал:

– Побыстрее, дяденька милый! Холода напустишь! На пороге появился человек. Тоже рикша, на вид лет

пятидесяти. Короткая ватная куртка была вся в заплатах; на локтях и из передней полы торчала вата. Видимо, он давно не умывался, и трудно было определить, какого цвета у него кожа; только красные от холода уши напоминали созревшие помидоры. Из-под рваной шапчонки выбивались седые волосы; на ресницах и коротких усах висели сосульки. Человек нащупал стул, сел и тихо с трудом произнес:

– Чаю…

В этой чайной обычно собирались рикши, имевшие постоянную работу; видимо, старик зашел сюда случайно. Все поняли, что с ним случилось нечто более серьезное, чем то, о чем они толковали. У всех пропала охота говорить. В другое время какой-нибудь зеленый юнец непременно высмеял бы такого посетителя, но сейчас было не до шуток.

Голова старика опускалась все ниже и ниже, и он вдруг свалился на пол. Все вскочили.

– Что? Что случилось?

– Стойте! – остановил их хозяин чайной, сразу смекнув в чем дело. Он подошел к старику, расстегнул ему ворот, приподнял беднягу и, поддерживая за плечи, прислонил к стулу. – Сладкой воды, быстро! – Наклонившись, он прислушался к дыханию старика и пробормотал: – Ничего страшного!

Люди стояли ошеломленные в духоте и в дыму. Не мигая, смотрели они на старика, каждый думал: «Такая же участь ждет и меня! Доживу до седых волос, так же вот свалюсь и больше не встану!»

Когда ко рту рикши поднесли сладкую воду, он застонал. Не открывая глаз, провел по лицу черной от грязи рукой.

– Выпей, – сказал хозяин на ухо старику.

– А? – Старик открыл глаза, увидел, что сидит на полу, и захотел подняться.

– Пей, пей, не спеши. Все столпились вокруг.

– Охо-хо! – вздохнул старик. Обхватив чашку обеими Руками, он медленно выпил воду, обвел всех растерянным взглядом. – Спасибо вам! Спасибо!

Голос его звучал необычайно ласково, задушевно. Казалось странным, что голос этот исходит из-под жалких обвисших усов. Старик попытался встать. Несколько человек бросились ему на помощь, усадили на стул. На лице старика проступила робкая улыбка, и он мягко произнес:

– Ничего, ничего, я сам! Замерз, проголодался, голова закружилась. Теперь все в порядке…

Он еще шире улыбнулся, и сквозь слой грязи и пыли все увидели доброе, открытое лицо.

Сердце у людей дрогнуло. У одного рикши, который уже изрядно выпил, на глаза навернулись слезы.