Рикша
Шрифт:
На лекарства и всевозможные снадобья ушло десять с лишним юаней, но вылечиться окончательно Сянцзы не удалось. Он относился к лечению небрежно, считал, что, раз полегчало, можно не принимать больше лекарств. Поэтому в пасмурную погоду и при смене сезонов у него начинали болеть суставы. Тогда он снова глотал лекарства пли старался сам как-нибудь побороть болезнь. Раз жизнь так горька, к чему ее беречь?
Сянцзы начал сутулиться, нижняя губа отвисла, в зубах неизменно торчала сигарета. Иногда лихости ради, он закладывал окурок за ухо. Он по-прежнему не очень любил говорить, но теперь мог отпустить даже некстати крепкое словцо. Ему на все было наплевать!
Сянцзы все еще считался неплохим
В такие минуты возвращались мечты о собственной коляске. Из своих неприкосновенных юаней он истратил во время болезни более десяти. Ах, как он о них жалел! Но у него сохранилось еще двадцать с лишним юаней, а это лучше, чем ничего. Когда он вспоминал о коляске, ему хотелось выбросить все недокуренные сигареты, никогда больше не притрагиваться к вину и, стиснув зубы, копить деньги. От коляски мысль его переходила к Сяо Фуцзы. Он чувствовал себя перед ней виноватым. С тех пор, как съехал со двора, ни разу ее не навестил. Ей не помог, свою жизнь не наладил, да еще подхватил дурную болезнь.
Однако с друзьями он по-прежнему курил, выпивал и забывал о Сяо Фуцзы. Он не был заводилой, просто не хотел отставать от приятелей. В беседе за водкой можно было на время забыть о тяжелом труде и обидах. Хмель прогонял сомнения. Хотелось поразвлечься, а потом забыться тяжелым сном. Кому от этого вред? Жизнь до того серая, беспросветная! Ее гнойные язвы лучше всего лечить водкой, никотином и распутством. Как говорится, клин клином вышибают. Да и кто может предложить что-либо лучшее взамен?
Чем меньше Сянцзы работал, тем больше заботился о себе, искал заработка полегче. В ветреные и дождливые дни он вовсе не выезжал. Если ломило кости, отдыхал два-три дня. Он становился все более эгоистичным. Перестал давать людям взаймы, все тратил только на себя. Табаком и водкой угостить еще можно, а дать взаймы – это дело другое. Самому понадобятся – у кого возьмешь?
Сянцзы становился все ленивее, но безделье его тяготило. В поисках развлечений он пристрастился к вкусной еде. Иногда какой-то внутренний голос ему говорил, что нельзя попусту тратить время и деньги, но тут же находилось оправдание: «Я стремился выбиться в люди, был порядочным, а чего добился?» Нет, никто не разубедит Сянцзы, никто не помешает ему жить в свое удовольствие.
Лень портит человека, и Сянцзы стал по-другому относиться к людям. Нечего быть покорным, вежливым, уступать пассажирам и полицейским! Когда он работал не покладая рук, был честным и покладистым, то все равно не видел справедливости. Теперь он знал цену своему поту и ни с кем не желал считаться. Если одолевала лень, Сянцзы останавливал коляску где придется. Полицейский его гнал, Сянцзы огрызался, но не трогался с места, лишь бы выгадать минуту-другую. На ругань отвечал руганью и не боялся, что полицейский его ударит. Пусть только попробует! Сянцзы сумеет дать сдачи. А тогда и в каталажке посидеть не обидно.
В драках Сянцзы отводил душу; чувствовал себя сильным и ловким, как прежде, опять ему улыбалось солнце. Он не жалел, как бывало, тратить силы на потасовки, они стали привычным делом, более того, доставляли радость. Так смешно было потом вспоминать!…
Не только на полицейских, Сянцзы перестал обращать внимание и на машины. Мчится, громко сигналя, автомобиль, прямо на Сянцзы, а тому хоть бы что – он и шагу не сделает в сторону, как бы ни волновался пассажир в коляске. Приходится шоферу сбавлять скорость. Меньше скорость – меньше пыли. Лишь тогда Сянцзы уступит дорогу. Если машина появляется сзади,
Бедняк, когда его усердие не вознаграждается, становится ленив, начинает бесчинствовать, когда всюду видит несправедливость. И в этом его трудно винить.
С пассажирами Сянцзы тоже не церемонился. Куда велят, туда и везет, ни шагу дальше. Если скажут – к началу переулка, а потом просят проехать еще немного, ни за что не согласится! Пассажир кричит, а Сянцзы еще громче. Все эти господа боятся испачкать свой дорогой европейский костюм, все они нахальны и скупы. Ладно же! Сянцзы хватает господина всей пятерней за рукав, оставляя на нем грязное пятно, да еще требует положенную плату. И господин платит. Он боится этого здоровенного парня, который может его согнуть в бараний рог одним движением могучей руки.
Бегал Сянцзы все еще быстро, но щадил себя. Если пассажир торопил, он замедлял шаг и спрашивал: – Быстрее? А сколько прибавишь? Он продавал свою кровь, свой пот и мог не стесняться. Он теперь не надеялся, что пассажир раздобрится и прибавит несколько монет. Хочешь быстрее – плати! А так чего зря тратить силы!
С тех пор как Сянцзы распростился с собственной коляской, чужие коляски перестали его интересовать. Коляска – это всего лишь средство зарабатывать на жизнь. Возишь ее – сыт. Не возишь – голоден. Есть деньги – можно вообще не работать. Только так и надо смотреть на коляску. Конечно, Сянцзы не портил чужих колясок, но и не очень-то их берег. Если его коляска оказывалась поврежденной при столкновении с другой, он нисколько не волновался, не скандалил, а спокойно возвращался в прокатную контору. Потребует хозяин за порчу коляски пять мао, Сянцзы отдаст два, и дело с концом. Пусть попробует возразить – ничего не получит. А полезет с кулаками – пусть на себя пеняет!
Жизнь учит! Какова жизнь – таков и человек! Всем известно: в пустыне не растут пионы. Сянцзы жил теперь, как все рикши, не лучше и не хуже других, и вел себя так же, как все. Это было куда спокойнее. И люди стали к нему приветливее. Он больше не был белой вороной, а черных, своих, в стае не клюют.
Зима выдалась суровая. Бедняки по ночам погибали от холода. Ветер дул из пустыни, и, прислушиваясь к его тоскливому вою, Сянцзы натягивал на голову одеяло. Он вставал, лишь когда ветер стихал, но сразу выезжать не решался. Страшно было браться за ледяные ручки коляски, бежать навстречу ветру, от которого дух захватывало. Но к четырем часам становилось тише. Предвечернее небо окрашивали лучи заходящего солнца. И тогда, наконец, Сянцзы, скрепя сердце, вывозил коляску.
В один из таких дней он уныло плелся, навалившись грудью на перекладину ручек, с неизменной сигаретой в зубах. Быстро темнело, как всегда бывает после сильного ветра. Сянцзы решил отвезти еще одного-двух пассажиров и вернуться пораньше. Фонарик он зажег лишь после неоднократных предупреждений постовых – лень было.
На слабо освещенном перекрестке подвернулся пассажир, и Сянцзы повез его в восточную часть города. Он даже не снял ватный халат и трусил нехотя, еле передвигая ноги. Знал, что поступает нехорошо, но ему было безразлично. Он вспотел, однако халат снимать не стал: как-нибудь довезет! В узком переулке на него с лаем кинулась собака – видимо, ей не понравился рикша в длинной одежде. Сянцзы остановил коляску, схватил метелку и замахнулся. Собака бросилась наутек, Сянцзы подождал немного – может, еще вернется, – да где там, и след простыл. Сянцзы ухмыльнулся: