Рис

Тун Су

Обомлев, потерявшись, Чжи Юнь, наконец осознав что к чему, наградила слугу ненавидящий взглядом:

– Подумаешь, счастье с ним рядом сидеть. Кто вообще собирался с ним рядом сидеть?

Повалившись на стол – дали знать о себе иноземные красные вина – Чжи Юнь во весь голос просила отправить ее восвояси. Сидевшие рядом девицы шептались, пытаясь взять в толк, кто она и откуда.

– С лабаза, что рисом торгует, девчонка, – промолвил вдруг кто-то.

Чжи Юнь, схватив палочки [6] ,

забарабанила ими по блюдечку с уксусом:

– Хоть бы и так, болтунишки! Да что бы вы все без лабаза-то делали? Жрали дерьмо или ветром питались?

Сраженные бурным потоком несдержанных слов, гости переглянулись.

– Скучища, – Чжи Юнь, приподнявшись, с презрительной миной окинула залу. – Заранее б знала, вообще бы сюда не пришла.

У железных ворот Крепыш резался в карты с людьми из Портовой Братвы.

6

Палочки – палочки для еды.

– Ты до д ому меня проводи, – приказала Чжи Юнь, потрепав его за воротник.

– Ты чего? Не останешься ночь провести?

– Кто тут с кем должен ночь провести? – чертыхнувшись, Чжи Юнь приложила его кулаком. – Да я рот твой собачий порву. Чтоб повозку поймал и мамулю до дома доставил. Какая сегодня я грустная.

Спрыгнув с повозки – на улице Каменщиков уже было темно и безлюдно – Чжи Юнь обернулась, сказав Крепышу:

– Передай господину, что знать я его не желаю.

– Нет, так не пойдет, – рассмеялся Крепыш. – Может ты досточтимого Лю не боишься, а я вот его опасаюсь. Не стану я глупости передавать.

Чжи Юнь фыркнула носом:

– Его кто заставил меня целый вечер «на солнце сушить»? Не терплю над собою подобное.

Прямо у входа в лабаз кто-то спал, словно гусеница завернувшись в потрепанный ком одеяла. Одна лишь копна перепутанных сальных волос выбивалась наружу. Чжи Юнь пнула кокон ногой. Человек встрепенулся. Его приоткрывшиеся на мгновенье глаза оглядели ночной небосвод и тотчас же сомкнулись под тяжестью сна. Это он. Он вернулся. Ей очень хотелось бы знать, чего ради он крутится возле лабаза.

– Кто это? – заерзал в повозке Крепыш. – Мне прогнать его?

– Пусть себе спит, – перепрыгнув потрепанный кокон, Чжи Юнь приоткрыла скрипучую дверь. – Попрошайки такие все жалкие. Этот особенно.

Только забрезжит рассвет, а хозяин лабаза уже совершает сложившийся годы назад ритуал: выйти с кашлем из спальни, чтоб вылить под стену мочу из ночного горшка; доплестись через внутренний двор до торгового зала; спустить темно-красные ставни, сложив их стопой у ворот; водрузить, расторопно орудуя длинным шест ом, потемневшую вывеску. Он иногда, ненароком взглянув на знак «рис», подмечал, что и черная краска бледнеет, и на посеревшем от времени белом холсте появляются новые дырочки. Что тут поделаешь: ветер и дождь – хозяин старался не думать о зн аменьях

бед и упадка – надо бы вывесить новую.

Третий день кр яду у входа в лабаз по утрам спал какой-то бродяга.

Усевшись на грязных ступеньках, У Л ун одурело взирал на укрытую утренней дымкою улицу Каменщиков. За спиной вдруг послышался шорох. У Л ун оглянулся. Красные ставни спускались одна за другой. В открывавшихся темных проемах мелькал ярко-синий с холодной искрою халат. В нос ударил густой аромат, подстегнув полусонную душу. В далеком краю, на чужой стороне только теплый дух риса был чем-то родным и знакомым.

– Что дрыхнеть тут каждую ночь?

Помотав головою, У Л ун посмотрел на хозяина заспанным взглядом.

– Вон, видишь из ткани навес? От дождя укрывает, – хозяин ткнул пальцем в лавчонку напротив. – Так шел бы туда.

– А мне нравится здесь: рисом пахнет, – У Л ун, приподнявшись, стал быстро сворачивать свой грязный кокон. – Я здесь только сплю, ничего не украл.

– Я не говорил, что украл, – сдвинул брови хозяин. – Ты сам-то откуда?

– Селение Кленов и Ив. Далеко: восемьсот ли [7] пути. Городские не знают.

7

Ли – китайская верста.

– Я знаю. Как был помоложе, зерно в тех краях закупал. Ну а ты чего поле забросил? Какого рожна вы все в город как осы слетаетесь?

– Там наводненье: поля затопило. Не в город, так с голоду дохнуть.

– А в городе сладкая жизнь? Нынче время такое – живот и погибель от Неба. Любой человек больше жизни своей не хозяин. В деревне ли в городе – всюду прожить нелегко.

Хозяин, вздохнув, отвернулся. Сметая в корзину рассыпанный п ополу рис, он опять с головой погрузился в тяжелые думы.

– Хозяин, работники вам не нужны?

Туговатый на ухо старик, распрямившись, увидел, как в дверь осторожно пролезла башка с перепутанными, в желтоватой золе волосами.

– Ты мне в работники что ли?

– Хозяин, возьмите, – уставившись в пол, сжав сведенною кистью косяк, У Лун хрипло бубнил очень низким причудливым тоном. – Я сильный, всё делать могу. Я ведь в школу ходил, знаков тьму различаю.

– В лабазе и так два работника. Рук мне хватает, – хозяин измерил У Л ун’а глазами. – С деньгами беда. Все доходы, какие ни есть, проедаем.

– Не надо мне денег, я и за кормежку согласен.

– Как скажешь. Для вас, для бездомных первейшее дело еда.

Отставив корзину, хозяин подумал о чем-то, прищурил глаза и, слегка изменившись в лице, подобрался к У Л ун’у, чтоб хлопнуть его по плечу:

– Здоровяк! Только с местом в лабазе не важно. Ты спать-то где думаешь?

– Я? Где угодно. Хоть здесь, – У Лун ткнул пальцем в пол, заливаясь довольным румянцем. – Где спать всё равно, даже стоя согласен.