Рис
Шрифт:
– Давно уж предвидела я, – на губах у Ци Юнь проступила усмешка, – погрязший в грехе не умрет тихой смертью.
Покамест У Л ун врачевал свою хворь, обострилась борьба меж делившими город подпольными братствами. Синие, переметнувшись к японцам, теснили входившую в Красную банду Братву, и громилы с причала, не зная, что им предпринять, заявились в лабаз испросить наставлений. Лежавший в купальне, заполненной красным, разившим кислятиной зельем, У Л ун с безразличьем глазел на встревоженный сонм
– Для меня основное сейчас – исцеленье. Со всем остальным вы уж сами... Чтоб жизнь сохранить всё сойдет. Всё равно под кого прогибаться.
Чем ближе к осени, тем становилось опасней на улицах. Как-то японская пуля – стреляли с недавно поставленной возле химической фабрики вышки – попала дощатую крышу лабаза, пробив в ней изрядных размеров дыру. Чуть живая от страха Ци Юнь принесла пулю мужу, пытаясь подвигнуть его на осмотр продырявленной крыши.
– Ты только несчастья приносишь, – роптала она. – Всё в купальне лежишь. Долежишься: пристрелят нас вместо тебя.
У Лун в полном спокойствии скреб изъязвленный живот:
– Это пуля слепая. Чего испугалась? Страшна лишь глазастая: та, если целят в меня, всяко мимо всех вас пролетит. Вы же, глупые бабы, лишь яд сыпать в кашу горазды. А чтоб в самом деле кого-то убить... Да куда вам понять.
Ци Юнь бросила пулю в лохань.
– Твою мать! Ты считаешь, что я уже сдох? – распаляясь, У Л ун плеснул зельем на платье жены.
– Ты на голову сесть мне решила? Попробуй, – он, вытянув руку, схватился за маузер, спрятанный возле купальни. – Я старую дырку твою в один миг прострелю.
У Л ун постоянно держал под рукой свой новехонький маузер. Лишь положив пистолет под подушку, он спал с той поры на открытом для свежего ветра дворе, привязав рукоять красной нитью к запястью. У Л ун опасался, что маузер могут украсть сыновья; он страшился менявшейся день ото дня обстановки на улицах, и постаревшее сердце бойца заставляло его быть всегда начеку. Вскоре случай представился. Рыжая кошка с куском свежей рыбы в зубах соскочила во двор со стены. Вся семья пробудилась от выстрела.
– Спятил совсем среди ночи палить?! – заорала Ци Юнь, подскочив на бамбуковом ложе.
– Я думал, что это Крепыш, – У Лун, сонно тараща глаза, указал на убитую кошку. – Я думал, что спрыгнул во двор...
– Если черти мерещатся, можешь всех нас пострелять?!
– Бао Ю, – смежив веки, У Л ун тяжело опустился на сп ину.
– Они моей смерти хотят, – сжав в руке пистолет, бормотал он под нос. – Они рано ли поздно объявятся.
Утром Ци Юнь с мертвой кошкой в плетеной корзине пришла к смрадным водам забитого мусором рва, дабы бросить любимицу в черно-зеленую жижу. Беззвучно рыдая, Ци Юнь еще долго стояла с корзиной в руках, провожая глазами облепленные вязкой гнилью останки. Вот если бы ночью погиб кто-нибудь из семьи, то она, может статься, так
У Л ун понемногу терял хладнокровие. Что с барышами от перепродаж контрабандных винтовок и опия? Время приспело давно получить свою долю, но после совета с братвой от подельников не было больше ни слуху, ни духу.
– Смотри, чтобы выдали всё, до последней монеты, – У Л ун послал младшего сына в притон. – И попробуй хоть грош прикарманить.
Чай Ш эн возвратился домой «с синим носом и мятым лицом».
– Они денег не дали, – он с плачем размазывал кровь по щекам. – Лишь побили меня.
– Ты помедленней там, – У Лун встал во весь рост в деревянной купальне. – Кто бил, кто не дал?
– Братаны твои! – топнув ногой, Чай Шэн ткнул пальцем в сторону двери. – Сказали, что если бы ты заявился, побили бы так же.
Прикрыв срам ладонью, У Лун как пришибленный громом стоял в полной уксуса старой лохани.
– Лицо от кровищи отмой, – наконец, махнув сыну рукой, У Лун вновь погрузился в багровое зелье. – Бывает, что бьют выбивающих долг. Я всё понял. Побили, и ладно.
У Л ун вдруг почувствовал – уксус крутым кипятком обжигает покрытую язвами кожу, и каждый кусочек ее, словно влажная грязь со стены, норовит отвалиться, свернувшись, как ивовый листик под испепеляющим солнцем. Зайдясь в диком крике, он выскочил вон из купальни. Багровое зелье ходило волн ами, и в них отражался его темный лик с искаженными зыбью чертами.
Бим-бам. На дворе, выпуская накопленный дух униженья и злобы, Чай Ш эн бил стоящие горкою возле стены жбаны из-под багряного уксуса. Он поднимал их один за другим над макушкой своей и единым броском разбивал на осколки, пока не расшиб жбанов пять.
– Чуть стена зашаталась, всяк лезет толкнуть. Ничего, – У Лун вышел на внутренний двор.
По его обнаженному телу стекало багряное зелье. Его оголенные ноги, не чувствуя боли, давили разбросанные тут и там по земле черепки от разгромленных жбанов. На шум прибежала Ци Юнь. Созерцая вечернее небо, У Л ун, одиноко стоял посредине двора, прикрывая от солнца рукой зрячий глаз. Его губы дрожали:
– Давно я торчу здесь? Обличье мое там, на улице все позабыли...
– Обличье? – сметая осколки в корзину, Ци Юнь – тук-тук-тук – задевала о стену метлой. – Ты весь в язвах гнилых. Только выйди, от смеха прохожие сдохнут.
– Не рвусь я на улицу. Я лишь хочу посмотреть, что есть нового в мире. Есть в доме высокое место?
– По-старому всё. Люди рис покупают. По улицам страшно ходить: у моста через реку японцы брюхатую бабу убили. Две жизни за выстрел, – трещала Ци Юнь. – Тот же в мире бардак: кому следует жить, помирает; кто должен бы сдохнуть, живет.