Рис
Шрифт:
Дым, собравшийся под потолком, накрывал сизой дымкой заставленный яствами стол и собравшихся возле него домочадцев.
– От Будды был свет, – объявила Ци Юнь. – Наконец-то наступит спокойствие в доме.
– Ты бредишь, – У Л ун растоптал догоравшие у алтаря ритуальные деньги и плюнул в золу. – В этом доме, пока в нем хоть кто-нибудь жив, никогда не наступит спокойствие.
В полночь улицу Каменщиков огласили истошные вопли. Поднявшись с бамбуковых лож, обыватели бросились вон из жилищ. Колченогий Ми Ш эн, сжав портновские ножницы
Ми Ш эн юркнул в двери лабаза. Девица, невестка владельца красильни, плюясь и бранясь возле входа в лабаз, рассказала толпе о ночном происшествии. Люди не знали, смеяться им или рыдать: по словам потерпевшей, пока та дремала, Ми Ш эн распорол ей трусы.
– От него как жена убежала в бордель, – кто-то прыснул в рукав, – так на бабах совсем помешался.
– На бабах свихнулся?! – девица зло пнула ворота. – Так что ж он мамаше трусы не вспорол? Что за дом: один хуже другого, еще омерзительней. Хоть бы один жил как люди.
Красильню с лабазом давно разделяла вражда, и понесшая невосполнимый урон сторона раздувала скандал, развернув настоящую травлю лабаза. Ци Юнь от волнений слегла и три дня не вставала с постели, терзаемая – в час душевных тревог она мучилась ею всегда – нестерпимою головной болью. Покрыв толстым слоем бальзама чело, приложив к вискам листики мяты, Ци Юнь лила слезы: отчасти от едких лекарств, большей частью от горестных мыслей.
Призвав к ложу сына, Ци Юнь с безысходностью в сердце смотрела в его онемевший бесчувственный лик, на гармошку в ладони:
– Накой этот срам учинил? Разнесут по всем улицам, где мы жену тебе сыщем?
Припомнив пословицу «верхняя балка кривая, и нижней прямой не бывать», Ци Юнь горько вздохнула:
– Пошел весь в отца. Хуже всякой скотины.
– Мне баба нужна, – отвечал Ми Шэн тихо и твердо, без тени стыда за потрясший округу скандал. – Я без бабы уснуть не могу.
Он постукивал старой гармошкой о желтые зубы.
– Теперь я тебе за полгода жену не найду!
«Скорбь рвал ана клочки потроха». Указующий свет в День Усопших был самообманом. Как все предвкушенья Ци Юнь. Все надежды её, все её упования рано ли поздно дробились о явь.
– Просто зла не хватает: дешевка бесстыжая, в клочья ее разорвать! – Ци Юнь вспомнила об убежавшей в Шанхай Сюэ Ц яо. – Две сотни монет за нее отдала, а она, не продлив воскуренье свечей [39] , в кашу яд и бежать!
– Она дура, – Ми Ш эн чистил спичкою сопла гармоники. – Если бы явас травил, ни за что бы мышьяк не учуяли.
Он ухмыльнулся:
– Давно б лицезрели владыку загробного мира.
– Прикрой свою пасть, я без яда от вас скоро сдохну! – Ци Юнь, задыхаясь от ярости, забарабанила по тростниковой циновке.
39
Продлить воскуренье свечей – оставить потомков мужского пола,
За время болезни, она позабыла про зной, и теперь, пробираясь меж пальцев проворными змейками, чувство прохлады ползло по лишенному сил исхудавшему телу.
– А кто не хотел отравить? – Ци Юнь крикнула в спину Ми Ш эн’у. – Я двадцать пять лет собиралась. Да сердце своё превозмочь не смогла.
Роды были всё ближе. Ссылаясь на слабость и боль в пояснице, Най Ф ан устранилась от дел. Целый день, иногда заводя граммофон, проводила она на супружеском ложе. Однажды Най Ф ан заявила Чай Ш эн’у, что ей ведом пол малыша. Дескать, кончик подброшенной кверху иголки вошел прямо в землю, и это должно означать – так учила Най Ф ан её мудрая мать – что рожден будет мальчик.
– Кто кроме меня вам наследника даст? – с гордым видом спросила Най Ф ан.
Чай Ш эн глупо хихикнул. Его занимали другие дела.
Горка глиняных домиков, вновь приютившая после недавнего – сколько ж их было? – погрома трескучее войско сверчков, занимала теперь дальний угол хранилища. Взяв в руки домик, просунув вовнутрь свежий соевый боб, Чай Шэн, полнясь надеждой, смотрел, как свирепейший красноголовый сверчок обгрызает свой корм. Вот где дух, вот где мощь наилучшего в мире бойца!
– Ты ему рису дай, – за кормежкою из-за спины наблюдал не понятно когда притащившийся – он еле двигал ногами – У Л ун.
– Сверчки рис не едят: они любят бобы.
– Нет людей не вкушающих рис, как и нет не вкушающей риса скотины. Святые и те любят рис, – поучительным тоном заверил У Л ун и, открыв крышку домика, вс ыпал горсть зерен.
Сверчок отказался их есть.
– Он не голоден, – с явной досадой У Л ун закрыл крышку. – Давай подождем: озвереет от голода, всё под чистую сожрет. Вот увидишь.
Чай Ш эн, возроптав на пустое всезнайство отца – возроптал он, конечно, в душе, не осмелясь исторгнуть ни звука – взял домик сильнейшего мире бойца и поспешно направился вон из хранилища.
– Стой! – осадил его криком У Л ун.
Он пришел неспроста.
– Твоя баба рожать вроде будет на днях?
– Со дня н адень. Она говорит, будет мальчик.
– Девочка, мальчик: еще один рот, – не явив на лице даже проблеска радости, хмыкнул У Л ун. – Пусть в родительском доме рожает. Прям завтра отправь.
– Но зачем? Почему здесь нельзя?
– Ты пойми, у нас в доме больной. Её кровь... она может меня погубить, – безучастно промолвил У Луни, заметив сомненье в глазах у Чай Ш эн’а, добавил:
– Обычай такой есть в селении Кленов и Ив. Раньше я в это тоже не верил, но ныне другое. Теперь я всего опасаюсь. Я попусту жизнь не хочу потерять.
– Презабавно, – Чай Ш эн помолчал, и, набравшись отваги, хихикнул У Л ун’у в лицо. – Ты всю жизнь свою был смельчаком, а теперь даже бабы брюхатой боишься.