Ритуал
Шрифт:
Фенрис пытался его перекричать. Он снова задел Фенриса, и знал это. Тощий глупый мальчик Фенрис не любил, когда жертвы оказывают сопротивление.
— Эй, Суртр, — крикнул он фигуре, возбужденно скачущей вокруг костра с накрашенным лицом. — Я умру, а ты останешься толстой и уродливой. Ты похожа на лягушку, жирная блядь! У тебя самая вонючая манда на свете! — кричал он до хрипоты.
Потом Локи пытался усмирить Фенриса, который своим накрашенным белым лицом походил на обезьяну бонобо, обезумевшую после какого-то эксперимента.
Люк кричал в небо, в землю, в бесконечные
Вскоре его сознание стало меркнуть, он почувствовал слабость. Распухшую, горячую голову нестерпимо кололо.
Локи что-то кричал старухе. Он был явно зол на нее. Но та с равнодушным видом молча сидела на своем маленьком стуле. Локи отпустил Фенриса. Тот подбежал к крыльцу, тыча пальцем в старуху, и тоже стал кричать и размахивать перед ней кулаками. Локи же принялся ее умолять. Потом он что-то крикнул Фенрису, повернувшись к нему лицом. Между ними возникла какая-то потасовка. К сцепившимся парням подбежала Суртр и закричала на Фенриса.
Старуха встала и покинула крыльцо. Вернулась в дом и закрыла дверь, оставив спорящих снаружи.
Наконец их голоса стихли. Локи что-то тихо сказал Суртр. Та торжественно подошла к проигрывателю и выключила музыку. Даже огонь костра не казался уже таким сильным. Все просто стояли на улице, остывая на сыром, темном воздухе. И лес тоже затих. Как и старуха, он был таким же молчаливым, старым и равнодушным.
Но только не безжизненным. От страшного давления у Люка в глазах потемнело, и последнее, что он увидел, были их лица. Бледные лица и розоватые глаза, в которых отражалось пламя костра. Маленькие белые люди наблюдали за ним. Наблюдали, а потом растворились среди деревьев.
63
Светит полная луна, и лес за окном изменился. Он стал больше, чем раньше. Сейчас он покрывает всю страну до берегов холодного моря. Сияющий. Величественный. Эпохальный. Вечный. Люк чувствует себя перед ним совсем крошечным.
Сверху вновь слышатся голоса. Теперь он понимает этот шепот.
— Посмотри. Посмотри, — шепчут они ему. — Посмотри вниз.
На лугу под небом, заполненным огромной луной, он видит белую фигуру в венке из цветов. Она сидит в телеге, груженой окровавленной дичью. Фигура раскачивается на сидении как кукла. Или, может, сопротивляется чему-либо.
За телегой следует процессия. В пробивающемся сквозь тьму серебристом свете он видит скачущие тощие фигуры в каких-то древних лохмотьях. Они резвятся и дурачатся рядом с телегой. Их путь лежит в место такое старое, что даже голоса на чердаке сказали, что забыли его истинный возраст. Возможно, последнее из всех старых мест.
Когда придет время, будет ли он взывать к небу вместе с ними? — спрашивают они. — Будет ли произносить старые имена вместе с ними? Услышав имя, он должен произносить его вместе с ними, затаив дыхание.
Фигуру в белом одеянии и венке из мертвых весенних цветов вытаскивают из телеги. Фигурой внезапно
Из-за деревьев за ним наблюдают маленькие, неясные фигуры. Они разговаривают и издают звуки, напоминающие смех. Их шепчущие голоса проникают ему в глаза и уши, словно мухи.
Он видит другое место. Чувствует в нем запах жира, дыма и грязной соломы. Он находится то ли в темном амбаре, то ли в церкви. Простое строение из старого дерева, стены которого мерцают от красноватого света огня.
Где-то здесь, в темноте, стонет в предродовых муках женщина. Ноги сами несут его к ней, хотя внутренний голос кричит, чтобы он бежал прочь.
Вскоре к стонам присоединяется крик новорожденного. Он стоит в толпе маленьких фигур, рядом с темной, наполненной сеном, кормушкой. В ней лежит мокрое, плачущее существо. И не ясно, человек это или нет. Его вытащили из раздвинутых безжизненных бедер за задние копыта. Достали из дымящейся, опустошенной утробы мертвой матери длинные пальцы свидетелей таинства.
Люк с криком вырывается из сна. Оглядывает темную комнату, чтобы разглядеть лица людей, что-то быстро бормочущих ему. Но голоса стихают, отступают куда-то вверх, на чердак.
Он снова стоит перед светящимся белым окном своей маленькой комнаты, содрогаясь от жуткого сна, и смотрит на лес, купающийся в фосфоресцирующем свете. На краю леса резвятся маленькие белые фигуры, тощие и волосатые. Он жмурится, и они тут же исчезают.
Он оборачивается и видит приближающуюся старуху. Ее маленькие ножки больше не стучат, потому что обмотаны тканью. Она протягивает ему нож. Длинный тонкий черный нож, который он уже видел раньше.
Острие лезвия словно гасит в нем все чувства кроме ненависти, все воспоминания кроме душащей злобы. Сейчас он мыслит лишь инстинктами, как те существа в лесу, умеющие выживать среди хитрых хищников.
С чердака доносится топот маленьких ног. Они стучат по старым бревнам, требуя крови.
Он опускает глаза на старуху, но она уже исчезла. Дом трескается вокруг него, словно старая рука, сжимающаяся в кулак. Он стоит среди щепок и пыли, с ножом в руке.
Когда лучи солнца пробились сквозь тонкие облака, Люк проснулся.
Вновь.
Задыхаясь, он сел в кровати. Холодный колющий воздух тут же окутал голое тело, и Люк понял, что на этот раз проснулся по-настоящему.
Чтобы облегчить боли в лодыжках, он изменил положение. Потер воспаленные запястья. Развел ноги в стороны. Сны отпустили его.
У Люка перехватило дыхание.
Его узы исчезли.
Осознание этого факта на мгновение лишило его дара речи и способности двигаться. Он посмотрел на сдвинутое в конец кровати одеяло. Между ног, на потрепанной овчине лежал красный швейцарский армейский нож, с выдвинутым главным лезвием. Это был его нож.