Риверстейн
Шрифт:
— Нет, погодите! — я схватила его за рукав, — вы что-то знаете? Вы знаете, чувствую! Скажите мне!
— Вот скаженная девка…чего тебе надо-то, глупая? Сейчас как отхожу по хребту палкой, будешь знать!
Но я не обратила на угрозу внимания и еще крепче ухватилась за него.
— Расскажите мне! Вы ведь что-то знаете? Про пропавших детей? Знаете, где они?
Старик подслеповато прищурился.
— Я же говорю — добренькая… жалко тебе всех. Себя бы пожалела.
— Где они? — уже почти закричала я. Серый туман встревожено всколыхнулся вокруг нас, как вязкие воды омута Им.
— Да
А ведь кто, как не он, лучше всех знает окрестности Риверстейна?
— Белые колонны… Вы знаете, где комната с белыми колоннами? Ну же?
Я затаила дыхание.
— А ты разве не знаешь? — хитро спросил привратник, — да и не комната то… я ж думал, ты по детству все тропки лесные избегала, все тайники древние нашла…
И ушел. Туман вяло сомкнулся за его сгорбленной фигурой. А я все стояла, ловя за хвост ту самую ускользающую мысль, смутное воспоминание, которое не давало мне покоя…
… Мне семь лет и я снова убежала в лес. За два года моей жизни в Риверстейне я делала это так часто, что уже никого не удивляли мои внезапные исчезновения. Мне даже почти не препятствуют и не останавливают. Наверное, тайно, а то и явно надеются, что однажды я просто не вернусь.
Сегодня я впервые осознала, что некрасива. Что не просто странная, другая, необычная, а — не красивая. Уродливая. Страшилище.
И произошло все так обыденно, просто.
Мы сидели в ученической на занятии у мистрис Павы. На распев повторяли отрывок из указаний святых старцев потомкам, скучали. Дверь хлопнула и в полутемную комнату словно ворвался луч солнца. Послушницы встали, почтительно приветствуя матушку-настоятельницу.
— Садитесь, девочки, — благожелательно разрешала леди Селения. Мы зашуршали, опускаясь на грубые доски лавок, не спуская с нее восторженных глаз.
Как же она прекрасна! В мире пугающих меня лиц только ее лицо не вызывало страха, не отталкивало. Напротив, мне хотелось его рассматривать снова и снова, внимательно изучать тонкий прямой нос, влажные прозрачные глаза, золотистые волосы…
И этот чарующий голос, с обволакивающими, словно мед, нотками, и эти чудные манеры истинной леди…
Конечно, каждая сиротка в Риверстейне мечтала, чтобы леди Селения вдруг каким-то чудом оказалась ее мамой. И каждая старалась стать на нее похожей. Девочки копировали все: и затейливое плетение косы, и небрежный жест и взгляд. У кого-то получалось лучше, у кого-то совсем не получалось, но часто «игра в леди» была нашим любимым развлечением.
Сегодня на матушке-настоятельнице было желтое платье, в вырезе которого, у горла матово блестел розовый жемчуг. Золотые волосы, уложенные в высокую прическу казались драгоценным шелком, на тонких белых запястьях тоненько позвякивали золотые браслеты. И вся она была похожа на солнце, яркая, сияющая. Мы, в своих коричневых балахонах, с туго заплетенными волосами, спрятанными под платки, смотрели на нее, не отрываясь. В руках леди держала легкий дорожный сундучок, и девочки загрустили: верно, матушка вновь уезжает в столицу.
— Мистрис Пава, прошу
Настоятельница важно кивнула, поправила чепец и торопливо двинулась к проходу. Торопливо, потому что даже нам, семилеткам было ясно: просящий тон матушки — лишь показатель ее благородства. И все, что она говорит, не просьба. Приказ.
Леди Селения стояла у двери, чуть нетерпеливо постукивая ножкой в изящном ботиночке. Легкий сквозняк шаловливо приподнял подол желтого платья, вытащил золотой локон из высокой прически. Костяная шпилька с жемчужным навершием сухо стукнула о деревянный пол.
Мы с Рогнедой бросились к ней одновременно. Я слева, она- справа. Поэтому неудивительно, что в центе, как раз над упавшей шпилькой мы столкнулись и крепко приложились лбами.
— Ой!
— Ай! — слажено взвыли мы.
— Девочки! — возмутилась мистрис Пава, — что вы себе позволяете?
Рогнеда вскочила первой, цапнула шпильку и, присев в реверансе, протянула ее леди Селении. Та улыбнулась, и просиявшая Рогнеда радостно вернулась на скамью. Я же все еще сидела на полу, потряхивая головой и ошалело потирая лоб.
Взор матушки — настоятельницы недоуменно остановился на мне. Прозрачные глаза ее чуть затуманились, безупречный лоб прорезала недовольная морщинка. Словно тучка закрыла собой солнце.
— Надо же… — в ученической стало тихо, как в усыпальнице, — надо же… какая девочка… Некрасивая.
И грациозно развернулась к двери, сжимая в руке костяную шпильку. Мистрис Пава бросилась следом, неприязненно на меня посмотрела и отдернула подол, проходя мимо.
Дверь за ними захлопнулась. Еще мгновение я сидела на полу, а потом громко, на всю ученическую издевательски засмеялась Рогнеда, и я вскочила. С задней лавки поднялась Ксеня, насупилась и полезла к Рогнеде, но я не смотрела. Выскочила в коридор и бросилась в сторону от неспешно шествующих настоятельниц, опустив глаза и сглатывая комок в горле.
«… надо же… какая девочка… некрасивая… некрасивая. Некрасивая!!!!»
Леди Селения — красивая. Я — некрасивая. Желтое платье — красивое. Я — уродливая. Костяная шпилька с жемчужиной — красивая. Я — страшная…
Привычно сбежала в лес.
Скинула ботинки под кустом дикой малины и уже босиком поплелась в чащу. В голове все стучали и стучали слова, как колеса по булыжникам: натужно, трескуче, раздражающе. И обидно. Словно сорвала вкусную, спелую ягоду, надкусила, а во рту-гниль. Мерзко.
Я все шла и шла, потряхивая головой и силясь избавиться от стучащей в голове фразы. И сама не поняла как оказалась в том месте. Только неожиданно в глаза мазнуло белым светом и я замерла, озираясь.
Ранняя осень в приграничье не золотая, а все такая же зеленная от хвои. Лишь редкие осины и дубы горят красным и желтым. И белый цвет, мелькнувший между темными стволами удивил меня. Я вгляделась в чащу, которая казалась непроходимой. Можжевельник и ползучий хвощ так оплели ели, что образовали живую и колючую преграду, преграждая путь. Я осторожно потянула на себя одну из ветвей и заглянула в образовавшееся окошко. Так и есть, за колючками что-то белеет. Мне даже удалось рассмотреть белую колонну, увитую вьюнком и дикой розой.