Робокол
Шрифт:
– Вы не поясните мне про построение, и это… солнце? Я ходил на «Веронике», – пояснил Рауль, сделав акцент на названии, будто полсвета должны знать это судно, – там такого правила нет, и на других кораблях нет.
– Малыш, это «Робокол», – произнес Генрих тоном, значащим, что остальные полсвета должны чтить этот корабль. – Метафизика, Робокол – тебе эти понятия что-то говорят?
– С метафизикой я знаком, – попробовал ответить малыш, но лучше бы он не зазнавался.
– Тогда с этого края, чтобы доходчивее: теория поля тебе известна, теория проекции тебе должна быть знакома и комбинирующееся единство, надо полагать, тоже. Но у меня мало времени… Робокол – это супер-коллективный разум; в нем нет тебя, нет капитана, нет отдельных единиц.
Рауль ничего не понимал и потихоньку этого типа причислил к ненормальным.
– Палате? – визгливым возгласом прервал он речь собеседника.
– Я ясно говорю по-английски? – услышал он вопрос-ответ.
Рауль решил не перебивать и дослушать – молчание утренних матросов чему-то да научило его.
– Всегда вопрос в сознании, – почему-то погладив себя по лысине, промолвил Генри, – но давай на этом прервемся, мне надо по делу. Заходи, когда закончишь, в медкабинет на второй палубе, я дорасскажу. Ты, кстати, что, латинос?
– Бразилия, – с достоинством произнес Рауль, – Пеле! Ох, сейчас бы в футбол! В Миязаки попинаем мячик? – бросил он уже на ходу.
«Подходящий тип, доктора обязаны быть вменяемыми…» – порадовался Рауль встрече с Генри.
Метавестика
Изложение основ мира в исполнении Генри явилось для Рауля неслыханным откровением. Весь секрет в том, что Генри сводил сложные понятия к простым.
– Все определяет сознание: и эту воду за бортом, и нас с тобой, и чаек – это известные вещи, французские импрессионисты поняли эту штуку в девятнадцатом веке и наворотили тако-о-е искусство! В России потом отголоски слышались, но там все в революцию переросло, так сильно их схватило. К слову сказать, символическим моментом той революции был корабль «Аврора» – в аллегорическом смысле дедушка нашей посудины. Не было бы «Авроры», не видать русским их революции. Не было бы «Робокола», наши судьбы имели бы другую канву. Люди – это инструменты сознания; ты бы, к примеру, каким-нибудь бычком ходил в полях. Но это наш капитан так развлекается – шутит, значит!
Сознание работает на два участка: и вверх, и вниз, как термометр. Внизу, там, где холод обычно показывают, лед и заморозки, там все так и есть – заледенелое, то есть, затвердевшее. Догадываешься, в какой карбоновой оболочке мы с тобой обитаем? Тела людские – это, собственно, груда замерзшего вещества, что в низкой температуре. Теперь поднимаем градус…
На этих словах Генри прервался, снова погладил себя по неправильной, все никак не желающей оформиться лысине. Он поднял руку, будто что-то вспомнил, затем щелкнул пальцами, направил указательный палец вверх, покосился на пробирки с прозрачной жидкостью. Но потом цыкнул языком – передумал.
– Итак, градус вверх – это, условно, сознание, направляющееся на просторные формы; во льду, согласись, не разгуляешься. Вода уже осязаемая величина и одновременно бесформенная, она есть, ее можно зачерпнуть, но то, что помещаешь в любой объем, не представляет всю воду. Лишь образец, так сказать, воды, разлитой по всей планете, и, как ты убедился, воды этой куда больше, чем всего остального на земле, куда больше!
Вода есть метафора, чтобы понятно было. Эта самая вода есть и в той твердейшей, замороженной субстанции, которая неизбежно будет принимать форму, она обречена на форму. Об-ре-че-на!
Гляди сюда, у меня все в кабинете – модель Вселенной. Вот – кран с водой, а тут ниже – краник для газовой горелки; видишь, как все устроено. И все такое же во Вселенной Бога: краник с водой и тут же краник с газом: сейчас вода – это жидкость, и, как только потребует необходимость, она станет газом; газы – это следующий мир. Знаешь, я
Вот трещит шов, сваренный нерадивым сварщиком. Оболочка сразу отпускает газообразные элементы. Даже поранишь палец, и то сначала высвобождается давление сосуда, а давление – не что иное, как газ.
Кто владеет газом – владеет всем!
Нам сейчас интереснее газ легкий, тот, что способен обеспечить поступательное движение вверх. Однажды газ оторвал от животных разумную субстанцию и переместил в двуногих, но и внутри нашего типа еще сильны тяжелые смеси. Наконец, есть настолько тонкие газы, что их не различить методами, подвластными людям. Ты слышал об эфире?
Никто точно не знает, что это такое, а я знаю: это газ, но неземной. Он проникает и сюда, и также на Небеса. Тебя капитан про Небеса спрашивал? Конечно! И ты согласился, что они есть. Зря согласился! Ты же мужик, надо свою точку зрения до конца держать, а раз согласился, то словно подписал контракт. В мире высокого газа – только ты не пробуй – носом ты ничего не почувствуешь, вообще чувства не улавливают.
Но улавливает интуиция. Небеса постоянно проецируют свои картинки на нашу землю, все двадцать четыре часа, семь дней в неделю и двенадцать месяцев в году. Но из-за газов картинка искажается, понимаешь? Нет, не понимаешь, по глазам вижу – ничего не понимаешь! Тогда так: солнце не такое, каким ты его видел этим утром на построении, не такое, каким ты его видел всю свою жизнь. Космос уродлив – там чернотища, в которой вспыхивают и выгорают дотла звезды. Но из-за звезд он только и существует, весь космос, чтобы звездам было где гореть. Этот огромный океан открытого космоса не представляет собой чего-то феноменального. Писатели придумали там войны, лучезарные кометы, разноцветные туманности – брехня! Профанация чистой воды. Космос ничто – сознание все!
Небеса – это сознание, но Небеса не космос, не ионосфера. Всегда Небеса были, есть и будут сознанием. Тем самым сознанием, что в нижнем спектре термометра затвердевает, но в верхнем исчезает как осязаемое, превращаясь в… чистую любовь.
Интуиция сплетена с чистой любовью. Интуиция – игрушка сознания: как дети ваяют Санта-Клаусов из снега и песка, сознание смастерило интуицию и поместило ее во все существа. Небеса недостижимы для человека, сколько об этом ни пой. Просто человек должен перестать быть тем, кем является, и сделаться каналом интуитивной любви. Небеса проецируют эту любовь, и в бесконечно искаженной форме планета раздает ее своим земным детям. Смотри, другая аналогия: когда мы тут собираем хлам, это то, что выбросила планета, попользовалась и выплюнула. И из тонн, сотен тонн мусора возможно произвести лишь немного полезного материала, продать его и получить золото. Несколько грамм. Сто тонн мусора – на десять грамм золота. Жернова земного сознания перемалывают людскую любовь тысячами и миллионами тонн, и на выходе – один человек, не сто, не десять, а один. Но один, в ком сияет чистая любовь.
Ведь куда-то же это разочарование, эти муки и неутешные людские слезы… куда-то их надо деть, они не могут, не должны оставаться на бренной планете. Иначе мы провалимся в космос, станем черной дырой. Так сознание составляет одного, но с могущественным потенциалом чистой любви. Мы полагаем, капитан – один из таких. Слышал его имя? – Сострадательное Око, причем не сам он, а папуасы, дети природы, его так назвали.
– Вот, Пеле, тебе предыстория! – глаза доктора блестели. Он наконец отвернулся от собеседника, и руки его загремели по пробиркам. Выхватив одну, он, не разбирая пути, направился к шкафу, потом зашел за шкаф, будто что-то потерял, но оттуда буквально прибежал бегом и возобновил рассказ: