Родичи
Шрифт:
Далее образовался скандал в ресторане. Денег расплатиться за стол решительно не хватало. Голосил, жеманно заламывая руки, метрдотель, и Ахметзянову хотелось кричать на всю Москву: «Вот он, пидор!»
С трудом договорились, что счет будет числиться за номером, а метрдотель предупредил:
– Будете, мужчины, себя нехорошо вести, вам паспорт не отдадут!
– Я импресарио Большого театра, – представился Ахметзянов, пуская губами кровавые пузыри. – Хотите контрамарку на балет?
Мэтр оживился.
– На какой?
– На
– Фу-у, его же нет в репертуаре!
– Восстанавливаем, с господином А. в заглавной партии.
– Интересно.
– Ждите, – помахал ручкой патологоанатом. – Я дам вам знать!
Импресарио дополз до номера и, не обнаружив в нем молодого человека, завалился на кровать, вскрикнул от боли и тревожно заснул.
Ему снились пески Афгана и детишки с самодельными гранатами, набитыми рублеными гвоздями. Во сне перед ним стоял мучительный вопрос – валить детей из «Калашникова» или погибнуть разорванным в клочья. Сон ответа не давал, и оттого Ахметзянов скулил в наваждении предсмертного ужаса…
Пока патологоанатом рыдал в кошмарном сне, студент Михайлов быстро шел навстречу мокрому снегу. Через пятнадцать минут ходьбы волосы его оказались совершенно мокры и, распрямившись, почти достигали плеч.
На большом проспекте молодой человек поднял руку и держал ее так, пока не остановилась машина.
– Куда? – спросил маленький человечек в очках излишне грозно.
– В центр.
– Садитесь.
Они поехали, автомобиль то и дело заносило в снежной каше, но человечек с заносом справлялся, проворно перебирая ножками в ботинках на толстой платформе. Они ехали около двадцати минут, не сказав друг другу не единого слова. Водитель думал, что пассажир странный, но чем он странный, не понимал: то ли волосами, то ли взглядом отрешенным…
А кто сейчас не странен, думал человечек, я ли не странен?.. Пожалуй, что я и не странен, решил он для себя неожиданно…
Дома нестранного человека никто не ждал. На свете не было существа, которое бы его любило и которое бы любил он. Он не спал с женщиной более десяти лет и уже забыл о теле ниже брючного ремня. К ночным поллюциям он относился как к практическому неудобству. Стиральная машина отсутствовала, а сновидения забывались начисто, если они вообще были в наличии. Питался человечек в очках исключительно полуфабрикатами и никогда не смотрел в ночное небо, только в утреннее, чтобы определить погоду.
Он знал, что некрасив, как и большинство людей на земле.
Он работал только на себя и на свой автомобиль.
Да, он был обыкновенным!..
По ходу движения студент Михайлов слегка прищурил глаза от здания, которое сверкало и светило во все стороны. Прожектора, зеркальные шары, сотни метров неона…
– Что это?
– А-а, – отмахнулся человечек. – Дом, где разбиваются сердца!
– Остановите, – попросил студент Михайлов.
– Сердца разбиваются здесь за пятьсот
– Остановите.
Человечек уперся толстой платформой в педаль тормоза и в неоновом свете посмотрел в глаза пассажира. Они были цвета надписи «С днем рождения, сынок!». Надпись та была на праздничном торте, а торт съели тридцать лет назад. Тогда мама сказала ему: «Хочу, чтобы небо над тобой, сынок, было всегда такого цвета, как эта надпись». А крем был небесно-голубым… А потом мамы не стало, папы не было никогда, как у большинства, а небо всегда голубое только в Калифорнии.
Человечек хотел было объявить цену, но в благодарность за воспоминание о торте, о вкусе небесного крема сказал:
– Платить мне не надо.
Пассажир ничего не ответил, лишь еще немного посмотрел своими лазурными глазами, и у человечка создалось впечатление, что мокроволосому все известно про его маму…
Студент Михайлов покинул авто и услышал визг колес стремительно отъезжающих «жигулей». У дверей его остановили:
– Вход платный.
Молодой человек хотел было ответить, что средствами не располагает, но вдруг услышал голос:
– Господин Михайлов! Господин Михайлов!!!
Он обернулся.
К нему откуда-то сбоку спешил, задыхаясь, сегодняшний знакомец из балетных, а именно Альберт Карлович. Полы длинного тяжелого пальто слегка волочились за ним по мрамору, шелковый шарф развевался летучим змеем, редкие волосы были похожи на вольфрамовые нити из лампочек.
– Господин Михайлов!
Толстяк подбежал к молодому человеку:
– Рад видеть вас… – Запустил руку в карман, выудил купюры и сунул их девице в бюстгальтере цвета циркового бордо. – Вот деньги, Дашка, вот!.. – Подтолкнул студента в спину: – Пойдемте, коллега! Иначе все хорошие места займут!
– Я не Дашка! – бросила вдогонку девица, впрочем, беззлобно и жеманно.
– Я – Сесиль!
– Сценический псевдоним, – прокомментировал Карлович, сдавая пальтище в гардероб. – Они здесь все Клеопатры и Офелии, пилятушки, милые мои!.. Пальто шаляпинское, у театра выкупил! Все равно таких плеч и задища, как у меня, не сыскать! Вот только не бас у меня, а тенор!..
В полутемном коридоре Карлович взял молодого человека под руку и повел в еще более темное пространство, где метался луч света.
– Лидочка от вас в восторге! – прошептал толстяк. – Ну, да вы сами об этом знаете!..
А в мечущемся луче света так же металась прекрасная девица. Впрочем, металась она в ограниченном пространстве, то есть на маленькой сценке, из которой до самого потолка рос металлический шест. Что только не выделывала девица с этим шестом! Она взлетала по нему стремительно, затем, ухватившись за металл только ногами, медленно скользила в преисподнюю. При этом она как бы ненароком роняла верхнюю деталь туалета, обнажая на редкость соблазнительные плоды своего девичества…