Родник
Шрифт:
Между тем жена Такэмото, того самого, о котором Хироко упоминала, нахваливая его бомбоубежище, посреди всего этого бедлама тихо и незаметно угасла. Во всяком случае, так я воспринял ее смерть, хотя сам и не был у ложа в тот час, когда бедняжка испустила дух.
Забор, отделявший особняк Такэмото от наших пятистенков, давно завалился – вместо него стояли в ряд десять-двенадцать криптомерии. Между деревьями виднелись земляная насыпь над бомбоубежищем и ведущая вниз лестница.
Дом Такэмото занимал передний угол в четырехугольнике, где задний угол был занят домом Итихара. Черный ход выводил со двора Такэмото
Такэмото, по слухам, был большой шишкой в одной целлюлозно-бумажной фирме. Он был хилого сложения, сутулый, ходил вечно сгорбившись – словом, был полной противоположностью грузному Суэнага.
Я много раз видел жену Такэмото, одетую в рабочие шаровары. Казалось, она всегда ходит опустив глаза. Не припомню, чтобы мне довелось слышать ее голос. Кроме двух ее сестер, в семье жила еще сестра самого Такэмото, но держались все пятеро очень замкнуто, вели тихую, обособленную жизнь.
Говорили, что жена Такэмото заболела давно. Хотя их семейство почти ни с кем не общалось, Хироко все разузнала у бакалейщицы, жившей по дороге на станцию. Такэмото частенько заходил к ней за сигаретами.
Хироко приняла известие о смерти жены Такэмото довольно равнодушно. Соседи тоже делали вид, как будто ничего не произошло. Мне поначалу это представлялось странным, но потом я вспомнил обо всех предшествующих смертях.
«Может быть, – размышлял я, – от звона гитары, от кричащих тряпок размалеванных девиц, которые шлялись в дом Исидзима и в номера Суда, – от всех этих прелестей нашей жизни у людей голова пошла кругом и привычные понятия сместились? А может быть, со мной самим что-нибудь не в порядке?»
Я потерял одного за другим двух братьев и отца. Возможно, поэтому у меня сформировалось особое, не такое, как у других, отношение к смерти?
Между похоронами госпожи Итихара и смертью жены Такэмото минуло всего десять месяцев. Первая умерла в ноябре 1946 года, вторая – в августе следующего года. Наверное, оттого, что в середину этого краткого срока вклинивался Новый год, казалось, что времени прошло значительно больше. Третий послевоенный Новый год мы встречали в более или менее праздничном настроении, но за две недели перед следующим Новым годом отдал богу душу Суэнага, который на всех, честно говоря, производил гнетущее впечатление. В ту зиму стояли лютые морозы. Топлива не хватало. Мы затворились в доме и старались пореже выходить на улицу. Работу в издательстве я еще раньше на время бросил.
Однажды мы увидели возле задней калитки усадьбы Суэнага несколько машин. Вокруг суетились люди с черными повязками на рукавах. Сомнений не было…
– Их нянька говорила, что у него совсем плохо с легкими. Но как он скоро все-таки умер! – заметила Хироко. Я вздохнул и укоризненно посмотрел на нее. Хироко помолчала немного, потом сказала: – Теперь ребеночек остался сиротой!
Хотя сидела она рядом со мной, слова прозвучали будто бы издалека. Вот тогда, кажется, я и вспомнил… Вдруг почему-то в памяти возник тот родник на окраине Яцусиро.
И тотчас многое давно забытое как бы воскресло из небытия. Я был поражен.
Сначала
Не знаю, почему мне пришла на ум эта картина. Да, сначала я видел только родник и совсем не думал о матери. Потом всплыла в памяти комната, откуда хорошо был виден источник, – комнату снимала моя мать.
Через Яцусиро протекала речка, впадавшая в море. Воздух там был чудесный, и природа вокруг дивная – кроме того района, где находился цементный завод. Близ завода было шумно и пыльно. Дом, в котором мы жили, принадлежал компании и находился возле самого завода, и мать, страдавшая от чахотки, вынуждена была снять комнату на окраине, неподалеку от источника.
В следующие два дня я продолжал вспоминать. Я думал о Суэнага, о его покойной жене, об их ребенке-сироте. Внезапно между ними и родником словно установилась какая-то связь.
Кстати, совсем забыл сказать об одном важном событии: после смерти жены Суэнага вторично женился. Видимо, жена ему была просто необходима – как-никак в доме остался маленький ребенок. К тому времени нянька от них ушла, как и та служанка, что пригласила когда-то Хироко в бомбоубежище. Вместе с новой женой в дом пришла и новая служанка.
Быть может, судьба ребенка Суэнага напомнила мне мою судьбу – оттого и нахлынули воспоминания детства? Впрочем, в судьбе этого ребенка не было ничего особенного, и едва ли от сочувствия к нему могли пробудиться воспоминания, дремавшие тридцать три года.
За время жизни в Токио мне, наверно, десятки раз приходилось видеть похороны, но такого калейдоскопа смертей прежде никогда не было: Токита, затем жена Суэнага, муж Суда, жена Итихара. жена Такэмото и наконец сам Суэнага. Все эти события, связанные в единую цепь, вероятно, и вызвали тот поток воспоминаний.
Похороны Суэнага устроили пышные – под стать тому положению, которое он занимал при жизни. На машинах привезли венки и расставили их в ряд на веранде.
Хотя наш дом стоял ближе всех к дому Суэнага, никакого извещения о смерти нам не прислали, как и в тот раз, когда умерла его жена. Мы не пошли прощаться с покойным, и нашему примеру как будто бы последовали все соседи. Из всех упомянутых в моем рассказе покойников мы были на панихиде только у Токита.
Шли дни, и я постепенно понял, что некоторые вещи могу припомнить в мелочах, а некоторые нет. Ничего удивительного – ведь с тех пор минуло столько лет!
Еще до того, как мать сняла комнату возле источника, она довольно долго пролежала дома. За ней ухаживала сиделка в белом переднике. Эта сиделка сопровождала ее и на новое место.
Комната, которую снимала мать, находилась на окраине Яцусиро, но от нашего дома была совсем недалеко, не больше одного ри. [1] В том месте на большом удалении друг от друга стояло домов пятнадцать. Жители деревушки издавна занимались сельским хозяйством и рыбной ловлей.
1
Ри – единица длины, около 4 км.