Романс о романе

Краснов Ник

Вперемешку явь и полусон

на границе будущего с прошлым…

Лунный свет, как воск мадам Тюссо…

Мы плывём туда, где всё возможно.

Крестик твой, как маятник, летит

вверх и вниз, нам вечность обещая.

Где-то в центре Млечного пути

невзначай мы время отключаем.

Притаились тени по углам,

тишина звенит тугой струною…

Ты мосты свои уже сожгла -

в этом мире нас осталось двое.

Городской

блюз

Город неприкаянный, беспечный,

я тебя до одури люблю:

новых улиц каменные свечи,

подворотен старых тихий блюз.

Отражаюсь в незнакомых окнах,

отраженье города во мне…

Я бываю и творцом, и богом,

а бываю нищего бедней.

Провода расчерчивают небо.

Перекрёстков красные глаза…

И мостов протяжная нелепость

да сквозняк в зелёных волосах.

Тополиный пух целует скверы,

чайки кружат над твоей рекой.

И в разлуке, если будет скверно,

я во сне сбегу сюда тайком.

И когда вдруг станет очень трудно,

по уснувшим улицам пройдусь.

Я – твой сын, отчаянный и блудный,

пью взахлёб твою ночную грусть.

Суккуб

Живёт с одним, другого – любит

и пишет третьему стихи.

Она из племени суккубов,

она из демонов стихий.

Себя не знать – её призванье.

Вчера она – мадам де Сталь,

сегодня – в роли дерзкой дряни

и героини в догги-стайл.

А как хитра – порок искусен,

и мы не ангелы отнюдь.

Но, впрочем, ей не до дискуссий.

Ну, вот и ночь…

– Гарсон, меню!

Смертельные ласки

На реке собирала кувшинки

И с небес воровала луну,

Всё ждала, кто бы сделал ошибку,

К берегам твоим манким прильнув.

Сладкой песней меня зазывала,

Обещая волшебные сны,

И ткала из воды покрывало

И дразнила нарядом цветным.

Я шагну в эту дивную сказку -

Мне уже пропадать всё равно.

Подари мне смертельные ласки,

Опои меня терпким вином…

Джесси и Рэмбо

У меня есть мой друг непутёвый,

я зову его ласково – Рэмбо.

Даже сытый он голоден снова,

просит сволочь – дай чёрного хлеба!

У меня есть ещё и подруга,

урождённая фрау фон Джесси.

Обожаю, хотя она – сука,

и живот ей чешу от депрессий.

А собачью не вытравишь верность -

за тобою в огонь или в воду.

Если рядом их нету, мне скверно…

Я

люблю вас, разбойные морды.

Штрафные роты

Роты штрафные – не для парадов,

Не для медалей и орденов.

Роты штрафные, смерть им не рада -

Братской могилы нету следов.

Время срывает знаки различий

И обрекает – первый-второй.

Минное поле… Мат без приличий.

Смерть не обманешь тихой мольбой.

Кто-то за веру, кто за награду -

Могут не верить только они.

В спину свои же лупят взаправду.

С пулями салки – эй, догони!

Чёрные лица не от загара,

Чёрные слезы не от обид.

Подлое счастье – выжить до завтра:

Чтобы до крови, но не убит…

И в аду бывает холодно

И в аду бывает холодно,

и в раю бывает жарко.

Всё звонит по ком-то колокол

между Хэмом и Ремарком.

Вот и мы в стране потерянных,

но у нас опять фиеста -

три товарища размеренно

пьём за Эриха с Эрнестом.

Драй Мартини с Кальвадосами

не в чести у маргиналов.

Водка с вечными вопросами…

Только жалко – водки мало.

Апельсиновые мячики,

мы и Осень на скамейке…

В три пластмассовых стаканчика

наливаем по линейке.

Голоса басят негромкие,

время стынет на запястьях.

Листья жёлтою позёмкою

заметают наше счастье.

Для чего мы жили, силимся

разгадать промежду прочим,

позабыв Шекспира Вильяма –

пусть помянут, но не к ночи.

Без восторгов и патетики

на полотнах календарных

ставим нолики и крестики.

Эта живопись бездарна.

Чертит жизнь свои отметины –

будто паzzлы из морщинок.

В сердце каждого – картечины,

а в крови – любви токсины.

Как идёт нам неприкаянность,

седина почти мальчишек.

Всё случилось, но нечаянно,

словно в песне «Чижик-Пыжик».

«Летучий Голландец» forever

Гудит в снастях незрячий ветер.

Ни звёзд, ни солнца, ни луны.

На том ли ты, на этом свете?

Когда и света нет, увы…

Нет сожалений, ожиданий,

воспоминаний – ни-че-го.

Ты – сумасшедший странный странник.

Куда? Откуда? Для чего?

Тебе неведом порт приписки.

Обрывки якорных цепей

стучат в борта со звоном низким

и в пустоту кричат

– Ничей!