Романсеро
Шрифт:
Где в последний раз мелькают
За горой зубцы Гранады,
Там, о коня на землю спрыгнув,
Царь глядит на дальний город,
Что в лучах зари вечерней
Блещет, золотом, багряным.
Но, Аллах, - о стыд великий!
Где священный полумесяц?
Над Альгамброй оскверненной
Реют крест и флаг испанский.
Видит царь позор ислама
И вздыхает сокрушенно
И потоком бурным слезы
По его щекам струятся.
Но
Мрачно смотрит с иноходца,
И бранит его, и в сердце
Больно жалит горьким словом.
"Полно, Боабдид эль-Чико,
Словно женщина ты плачешь
Оттого, что в бранном деле
Вел себя не как мужчина".
Был тот злой укор услышан
Первой из наложниц царских,
И она, с носилок спрыгнув,
Кинулась ему на шею.
"Полно, Боабдил эль-Чико,
Мой любимый повелитель!
Верь, юдоль твоих страданий
Расцветет зеленым лавром.
О, не только триумфатор,
Вождь, увенчанный победой,
Баловень слепой богини,
Но и кровный сын злосчастья,
Смелый воин, побежденный
Лишь судьбой несправедливой,
Будет в памяти потомков
Как герой вовеки славен".
И "Последним вздохом мавра"
Называется доныне
Та гора, с которой видел
Он в последний раз Гранаду.
А слова его подруги
Время вскоре подтвердило:
Юный царь прославлен в песне,
И не смолкнет песня славы
До тех пор, покуда струны
Не порвутся до последней
На последней из гитар,
Что звенят в Андалусии.
ЖОФФРУА РЮДЕЛЬ
И МЕЛИСАНДА ТРИПОЛИ
В замке Блэ ковер настенный
Вышит пестрыми шелками.
Так графиня Триполи
Шила умными руками.
Ив шитье вложила душу,
И слезой любви и горя
Орошала ту картину,
Где представлено и море,
И корабль, и как Рюделя
Мелисанда увидала,
Как любви своей прообраз
В,умиравшем угадала.
Ах, Рюдель и сам впервые
В те последние мгновенья
Увидал ее, чью прелесть
Пел, исполнен вдохновенья.
Наклонясь к нему, графиня
И зовет, и ждет ответа,
Обняла его, целует
Губы бледные поэта.
Тщетно! Поцелуй свиданья
Поцелуем был разлуки.
Чаша радости великой
Стала чашей смертной муки.
В замке Блэ ночами слышен
Шорох, шелест, шепот странный.
Оживают две фигуры
На картине шелкотканой.
И, стряхнув оцепененье,
Дама сходит с трубадуром,
И до света обе тени
Бродят вновь
Смех, объятья, нежный лепет,
Горечь сладостных обетов,
Замогильная галантность
Века рыцарей-поэтов.
"Жоффруа! Погасший уголь
Загорелся жаром новым.
Сердце мертвое подруги
Ты согрел волшебным словом".
"Мелисанда! Роза счастья!
Всю земную боль и горе
Я забыл -- и жизни радость
Пью в твоем глубоком взоре".
"Жоффруа! Для нас любовь
Сном была в преддверье гроба.
Но Амур свершает чудо,-
Мы верны и в смерти оба".
"Мелисанда! Сон обманчив,
Смерть -- ты видишь -- также мнима.
Жизнь и правда -- лишь в любви,
Ты ж навеки мной любима!"
"Жоффруа! В старинном замке
Любо грезить под луною.
Нет, меня не тянет больше
К свету, к солнечному зною".
"Мелисанда! Свет и солнце -
Все в тебе, о дорогая!
Там, где ты, -- любовь и счастье,
Там, где ты, -- блаженство мая!"
Так болтают, так блуждают
Две влюбленных нежных тени,
И, подслушивая, месяц
Робко светит на ступени"
Но, видениям враждебный,
День восходит над вселенной -
И, страшась, они бегут
В темный зал, в- ковер настенный.
ПОЭТ ФИРДУСИ
К одному приходит злато,
Серебро идет к другому,-
Для простого человека
Все томаньг -- серебро.
Но в устах державных шаха
Все томаны -- золотые,
Шах дарит и принимает
Только золотые деньги,
Так считают все на свете,
Так считал и сам великий
Фирдуси, творец бессмертной
Многоелавной "Шах-наме".
Эту песню о героях.
Начал он по воле шаха.
Шах сулил певцу награду:
Каждый стих -- один томан.
Расцвело семнадцать весен,
Отцвело семнадцать весен,
Соловей прославил розу
И умолк семнадцать раз,
А поэт-сидел прилежно
У станка крылатой мысли,
День и ночь трудясь прилежно,
Ткал ковер узорной песни!
Ткал поэт ковер узорный
И вплетал в него искусно
Все легенды Фарсистана,
Славу древних властелинов,
Своего народа славу,
Храбрых витязей деянья,
Волшебство и злые чары
В раме сказочных цветов.
Все цвело, дышало, пело,
Пламенело, трепетало,-
Там сиял, как свет небес,
Первозданным свет Ирана,