Романы
Шрифт:
– Эгэ, расхрабрился! – вскричала Яга, и давай Юду бить железным пестом.
А Юда выхватил меч да и рубит старуху. Что ж, братцы! ни тот, ни другая не охнут! лишь кости об кости стучат да оружье звучит!
– Тьфу ты, проклятый! я, верно, хмельная! дерусь с сновиденьем! – вскричала Яга и пустилася в ступе чрез поле и горы!
– Увы мне! – возопил Чудо-Юда и бросился в Дана-Пры, а вихрь, откуда ни взялся, вынес его из реки и поставил на берег!
А я со страху лететь да лететь! лишь в Киеве-граде едва отдохнул.
– Чудо! – вскричали все вороны в голос. – А Киев-то где?
– Да
– Кощей! – вскричал Волх.
Вороны испугались, вспорхнули и разлетелись по деревьям.
Волх рад был, что узнал о своих братьях; нетерпеливо ждал он времени, в которое можно ему будет отправиться к ним и напомнить о Волхе, забытом на росстани.
179
Константин Багрянородный. (Прим Вельтмана.) Город Самват упоминается в его сочинениях. – А. Б.
Немного уже остается ему ждать; но запас его опять выходит. Уж он променял на хлеб меч-кладенец, засапожник [180] , кованный златом, молот железный, топор двухлезвейный и палицу с набивными кремнями; остались у него только лук и стрелы; а сидеть только семь дней до срока.
Вот, решившись отдать за хлеб и последнее оружие, он с горя приманил последними крохами стаю воронов, пролетавшую мимо.
Уселись около него черные вороны, клюют да похваливают сладкие остатки хлеба. Наелись, насытились, разгулялись, и начали они между собою такую речь вести.
180
Нож. – А. Б.
– Эх, кабы мне его руки! – сказал один седой ворон, взмахнув крылами. – Отдал бы я за них и крылья свои!
– Что ж бы ты делал руками? – спросила седого ворона вся стая!
– А вот что стал бы я делать: есть у него в туле заветная стрела, узнал я ее по перьям да по полету тому три года назад, когда пустил он ее под небо за птицей как зелень зеленой, которая улетела из терема Княгини Желаны, Словеновой жены…
– Кр! – вскричала вся стая воронов и обступила седого.
«Ну, ну!» – произнес Волх про себя.
– Пустить бы ему эту стрелу в румяное облачко, что часто в заутрие видно на самом восходе, да сказать: «Полети-тко, стрела, подстрели-тко ее, принеси-тко ко мне!» – и пала бы к его ногам птица морская белая баба.
– Кр! – вскричали удивленные вороны.
– Вот взял бы он ее за пуховые крылья да потребовал бы от нее: силы сильной, воли вольной, чести честной да перо-невидимку…
– Ну, ну! – вскричал Волх.
Черные вороны испугались его восклицания и улетели. Только он их и видел; но Волх воспользовался советами седого ворона.
Приложил он заветную усовую стрелу с орлиными перьями,
Птица баба морская с пробитым стрелою крылом упала к ногам Волха.
– Не погуби души! – раздался охриплый голос из зоба. – Что хочешь требуй, только отпусти меня к морю!
– Дай мне силу сильную, волю вольную, да честь честную, да перо-невидимку! – сказал Волх.
– Перо-невидимку возьми; оно у меня в хохолке, стоит яловцом, а всего прочего у меня нет с собою.
– Где хочешь возьми! – отвечал Волх. – А не то выщиплю все перья, изжарю и съем: я голоден!
– Силу сильную соберу кое-как, составлю хоть из солнечного света; волю вольную из лунного, а честь честная в вихре Океан-моря – пустишь меня, принесу; не пустишь, что хочешь твори со мной: не исполнится воля твоя!
Волх согласился, выдернул из хохолка птицы бабы перышко-невидимку и потом ждал, покуда стало садиться солнце и показалась луна. Птица баба, обернувшись старухой, отделила один солнечный луч и один лунный; начала мотать их на руку; потом сняла с руки моток светлых ниток и давай вязать из них пояс.
Через несколько минут пояс был готов.
– Вот возьми, подпояшься им, будешь могущ, что пожелаешь, все будет по-твоему, только стоит тебе подтянуться покрепче да завязать концы крест-на-крест.
– Когда же доставишь мне честь честную? – спросил Волх.
– Хоть сей час же, только выпусти меня из рук. Не веришь, возьми в залог золотое яичко – прокатишь, приют и прислуга и угощенье, все будет без платы.
Волх посмотрел на золотое яичко, которое птица баба снесла ему на руку, подумал, поверил, пустил. Птица баба взмахнула крылами, схватила клювом стрелу заветную, лежавшую на земле, вспорхнула и понеслась.
– Прощай, Волх! Вперед не верь птицам бабам! Довольно с тебя, друг, и силы и воли с придачей. Только чести недостает, может, и без нее обойдешься: не хлеб!
Волх заскрежетал зубами с досады; но скоро успокоился.
– Увы вам! – говорил он про себя. – Примирюсь, братаны, с вами, когда камень всплывет, а хмель потонет! Прежде всего отправлюсь по правому пути, найду Хорева, потом отправлюсь по среднему, посмотрю на Словена; потом пущусь по левому пути, узнать, подобру ли, поздорову живет Кощей. Всем вам будет спасибо за добрую память!
С этими словами Волх пускается скорыми шагами по правой дороге; он забыл голод и жажду; у него в голове одно мщенье.
Торопится он. Знойное солнце палит его; с сердцем отирает он пот с лица; усталость давит его скалою; он проклинает усталость; ноги его подкосились.
– Ух! – восклицает наконец Волх и падает под развесистой липой. – Ну, добрые люди, названые братья! утомили вы мою душу!
Когда уже прохлада вечерняя навеяла на Волха новые силы и первый порыв мщенья утих, когда уже голод и жажда стали в свою очередь напоминать ему о своих потребностях, тогда только Волх вспомнил, что он может держать путь, ходить и ездить без усталости, может не ведать нужды, не знать голода и жажды, не гореть от жара, не зябнуть от холода.