Ромул
Шрифт:
— Судя по первым заседаниям, всё обсуждается в Сенате, а собрание только слушает речи и голосует за или против. Мы управляем городом, а простые граждане слушаются.
— Могут и не послушаться, хотя не знаю, с чего бы, разве что их всерьёз рассердят. Народ всегда можно держать в руках, если подавать ему каждое дело только с нужной стороны, но для этого Сенат должен быть единым. Смотри не начни сам ничего выдумывать.
— Разумеется, брат. Ты глава рода, все Тации будут голосовать, как ты скажешь, и в Сенате, и в собрании. Между прочим, это значит, что в Риме будут править сабиняне: мы всегда заодно, а взбалмошные латиняне то и дело разделяются.
— В
— До свидания, брат. Можешь всегда рассчитывать на мой голос, — ответил довольный Публий. Рамны и луцеры обращались к царю «государь», но приятно было почувствовать, что сабинский воин своему правителю брат.
Земля на латинской равнине была не такая, как на вырубках в сабинских холмах. Умеючи с неё можно было получить лучший урожай, и переселенцы с радостью слушали советы коренных жителей. Полем к югу от Публия владел латинянин по имени Марк Эмилий, приветливый, скромный человек, который не скрывал, что он у Эмилиев всего-навсего воин, но уверял, что небольшое родное племя у него тоже когда-то было. Держался он на редкость приятно, с должным почтением к видному сенатору, со снисходительной мягкостью к пахарю, который тоже был латинянином, но уронил честь мужчины, когда предпочёл рабство смерти в бою.
Марк обходил поля с новым владельцем и его слугой и давал дельные советы относительно того, как правильно пропалывать и осушать. Только под вечер он робко заметил, что его жена — из похищенных сабинянок, может быть, даже родня досточтимому Публию.
— Дело в том, что когда я насильно женился на ней, она не говорила своего имени; и я решил звать её Сабина. Теперь мы очень подружились, жена ничего от меня не скрывает, но я так и не знаю, из какого она рода. Она говорит, что полюбила имя, которое я дал ей в нашу брачную ночь, не хочет его менять, и до самой смерти останется Сабиной. Может быть, твоя супруга, почтенный Публий, зайдёт к ней и расскажет, что нового на родине?
— Я сделаю всё возможное, непременно попрошу Клавдию. В Риме ведь надо жить по римским законам, нельзя указывать собственной жене, куда пойти. И даже надо уступать ей дорогу на улице, — Публий фыркнул над нелепым законом, который, впрочем, соблюдал, как честный воин.
— Это не совсем закон, а указ. Царь Ромул издал его, чтобы как-то искупить кражу жён, и жить по нему оказалось вполне удобно. Раз вы здесь, обиды больше нет, но это не повод отменять хороший обычай.
— Вы, римляне, вообще так носитесь друг с другом! — в голосе Публия сквозило раздражение. — У нас в деревне все пять домовладельцев были кровными родичами, но если поссорятся, а так часто бывало, могли пустить в ход и кулаки, и камни, только, конечно, не оружие. А здесь не смей подбить глаз согражданину, сразу потащат в собрание, прямо не верится, что начинали вы несколько лет назад как разбойники.
— Я думаю, в каждом городе так. В сущности, никак иначе он и не может существовать. У нас, латинян, вековой опыт городской жизни.
— Ну и что в ней
— Не знаю, — медленно ответил Марк. — У меня нет другого дома, а здесь неплохо. Детей никто не захватит и не продаст в рабство, и друзей у них много. Я бы не вернулся в деревню, даже если бы отец позвал — привык к толпе, приятно, что всегда есть с кем поговорить. И потом, с самого основания наш город и все его граждане отмечены потрясающим счастьем.
— Ах, да, счастье. Наверно, что-то в этом есть, вот только не видно, чтобы оно было общим. Мы служим богам порознь, по своим родам и трибам.
— Для всего города тоже есть обряды, в основном в начале года, до конца зимы ты их не увидишь. Мы стараемся, чтобы счастье было у всех.
— Ну, про ваши состязания колесниц знают все сабиняне. Как только у вас хватает наглости повторять их каждый год! А что до остальных обрядов, посмотрим. Если они не роняют чести сабинского воина, я буду в них участвовать.
— Они замечательные. Не сомневаюсь, когда придёт время, ты будешь рад присоединиться...
Осень сменилась зимой, и постепенно Публий обнаружил, что толпа не так уж назойлива. Дома вполне можно было уединиться; правда, соседи слышали всё, что делалось внутри, но без приглашения никто не входил, и Публий скоро выяснил, что ссылаться на то, что услышал через стену, не принято. Даже когда однажды пришлось высечь раба и громкие стоны были, конечно, слышны всем соседям, никто ничего не сказал. В сущности, в Риме в личную жизнь лезли даже меньше, чем на родине — здесь постоянно что-нибудь происходило, и соседям было не до тебя, а там любой необычный шаг сейчас же принималась обсуждать вся деревня.
На Квиринале хватало места, так что в хижине Публия было две комнаты, не считая пристройки для рабов. Рабы терпеть не могли друг друга, потому что женщина была лигурийская дикарка, а мужчина — латинянин из низов, с совершенно другими привычками, но, естественно, им приходилось спать вместе: женщина ещё достаточно молода, чтобы дать потомство. К сожалению, она так ненавидела пахаря, что до сих пор не приносила детей. Рабыни часто обманывают хозяев таким образом; говорят, оставаться бесплодными им помогает тайное заклинание, неизвестное свободным людям.
В самой хижине в первой комнате был очаг, ларь с зерном и полки для оружия и доспехов; здесь же принимали гостей. Внутренняя комната с огромной двуспальной кроватью безраздельно принадлежала Клавдии и детям, даже муж просил разрешения войти туда, а другие мужчины не допускались вовсе. По свободным римским обычаям Клавдия могла принимать у себя подруг, не спрашивая мужа.
Она близко сдружилась с женой Марка, которую по-прежнему все звали Сабина.
— Она просто чудо и отличная мать, сама совсем девочка, а уже двое на руках, и скоро будет третий, — рассказывала Клавдия мужу. — Я сначала думала, что она что-то скрывает — землякам-то можно назваться, даже если не хочешь, чтобы твоё имя знали латиняне. Но теперь я не сомневаюсь, что она настоящая свободнорождённая сабинянка, это видно по всему. Она говорит, что её отец и дядья не заключили с римлянами мира, и она не открывает своего имени, чтобы они не стали мстить. Это разумно. Если родичи ничего про неё не услышат, то постепенно забудут свой долг. Я стану и дальше звать её Сабина, хотя это не имя, когда в Риме столько сабинянок.