Ронья, дочь разбойника
Шрифт:
Бирк помолчал, потом ответил:
— Пожалуй, лучше!
— Жизнь свою нужно беречь, ясно тебе? Если ты останешься на зиму в Медвежьей пещере, погубишь свою жизнь! И мою тоже!
— Это еще что? Как я могу погубить твою жизнь?
И тут Ронья в ярости и отчаянии крикнула:
— Да потому, что я останусь с тобой, дурак ты этакий! Хочешь ты этого или нет!
Бирк долго стоял молча и смотрел на нее, а потом сказал:
— Знаешь ли ты, что говоришь, Ронья?
— Да, знаю! — крикнула Ронья. — Разлучить нас ничто не может! И ты это знаешь, баранья башка!
И тут на
— Я вовсе не хочу погубить твою жизнь, сестренка! И пойду за тобой, куда хочешь. Если даже мне придется жить у разбойников Маттиса, пока я не сдохну!
Они погасили огонь и уложили свои вещи. Покидать Медвежью пещеру было нелегко.
— Следующей весной мы снова поселимся здесь! — тихонько шепнула Ронья Бирку на ухо, чтобы зря не расстраивать Маттиса.
— Тогда снова начнется настоящая жизнь! — сказал весело Бирк.
Маттис тоже был рад. Он шагал по лесу впереди детей и пел так громко, что все дикие лошади испуганно шарахались от них. Все, кроме Шалого и Дикого, которые стояли смирно, думая, что сейчас они снова поскачут наперегонки.
— Не сегодня, — сказала Ронья, поглаживая свою лошадь, — но, может, уже завтра. Может, будем скакать каждый день, если только снега выпадет не слишком много!
А Бирк похлопал Дикого.
— Да, мы вернемся! Вы только не замерзайте насмерть.
Они заметили, что волос у лошадей стал гуще, скоро они вовсе обрастут шерстью для защиты от мороза. Шалому и Дикому тоже предстояло пережить нелегкую зиму.
Но Маттис, не останавливаясь, шел по лесу с песней, и они побежали догонять его. А когда они подошли к Волчьему ущелью, Бирк остановился.
— Послушай, Маттис, — сказал он, — мне сперва нужно отправиться в крепость Борки и узнать, как там поживают он и Ундис. Спасибо, что ты разрешил мне приходить к вам и видеться с Роньей, когда я захочу.
— Ладно, ладно, приходи, хотя мне это будет нелегко! — ответил Маттис и засмеялся. — А знаете, что говорит Пер Лысуха? Этот дурень думает, что фогд и кнехты под конец переловят нас, если мы не поостережемся. Мол, разумнее всего было бы бандам Маттиса и Борки объединиться. И чего только не выдумает этот старый болван!
Он с сочувствием поглядел на Бирка:
— Жаль, что у тебя отец такое дерьмо, а не то можно было бы и в самом деле об этом подумать.
— Сам ты дерьмо, — дружелюбно ответил Бирк, и Маттис расхохотался.
Бирк протянул Ронье руку. Они всегда прощались здесь, у Волчьего ущелья.
— Скоро увидимся, дочь разбойника! Каждый день будем видеться, сестренка!
Ронья кивнула:
— Каждый день, Бирк, сын Борки!
Когда Маттис и Ронья вошли в каменный зал, разбойники смолкли. Никто из, них не посмел выказать радость: Маттис давно запретил им радоваться. Один лишь Пер Лысуха от радости сделал высокий не по возрасту прыжок, громко пукнув. Но он не растерялся и сказал:
— Все-таки нужно дать хоть какой-нибудь салют, когда люди возвращаются домой.
А Маттис залился таким громким смехом и хохотал так долго, что у разбойников от счастья на глазах выступили слезы. Они в первый раз услышали его смех
— Лувис, ты сможешь принести мне большой чан? — спросила Ронья.
— Ясное дело, я уже грею для тебя воду.
— Так я и знала. Ты всегда обо мне позаботишься, мама. А ребенка грязнее меня ты в жизни не видела!
— Это уж точно, — улыбнулась Лувис.
Ронья лежала в постели чистая, сытая, согревшаяся. Она поела испеченного Лувис хлеба и выпила кружку молока. Лувис отскребла ее докрасна в чане с горячей водой. И теперь она лежала в своей постели, глядя в проем полога на догорающий огонь очага. Все было по-старому. Лувис спела ей и Маттису Волчью песнью. Пора было засыпать. Ронью клонило ко сну, но мысли уносили ее далеко. «Холодно сейчас в Медвежьей пещере, — думала она, — а я вот лежу в тепле, мне жарко до кончиков пальцев на ногах. Разве не удивительно, что можно быть счастливой из-за такой малости!» Потом она подумала о Бирке, хорошо ли ему в крепости Борки. «Пусть ему тоже будет тепло аж до кончиков пальцев на ногах, — подумала она и закрыла глаза. — Спрошу его об этом завтра».
В каменном зале было тихо. Но вдруг Маттис в страхе завопил:
— Ронья!
— Что случилось? — спросила она сонным голосом.
— Я просто хотел увериться, что ты в самом деле здесь.
— Ну конечно, я здесь, — пробормотала Ронья.
И тут же заснула.
17
Лес, который Ронья любила даже осенью и зимой, снова стал ее другом, как прежде. В последние дни там, в Медвежьей пещере, он казался ей опасным и враждебным. А теперь она ездила с Бирком по зимнему лесу, и он дарил ей только радость.
— Лес хорош в любую погоду, если только знаешь, что можно согреться, когда вернешься домой, что не придется после мерзнуть в пещере, — объяснила она Бирку.
А Бирк, собиравшийся зимовать в Медвежьей пещере, теперь был доволен, что можно греться у очага дома, в крепости Борки.
Он понял, что ему надо жить там, а иначе вражда между Маттисом и его отцом разгорится еще сильнее. И Ронья с ним согласилась.
— Ты знаешь, — рассказал ей Бирк, — Ундис и Борка были сами не свои от радости, когда я пришел. Я и не думал, что они так любят меня.
— Да, тебе надо жить у них до самой весны.
Маттис тоже был доволен, что Бирк жил у своих.
— Да уж ясное дело, — сказал Маттис жене. — Пусть уж лучше этот пащенок приходит и уходит, когда ему вздумается. Я хотел взять его с собой, к нам. Однако куда лучше не видеть его рыжие космы каждую секунду!
Жизнь в замке шла своим чередом, веселье снова воцарилось здесь. Разбойники пели и плясали, а Маттис, как прежде, хохотал громовым басом.
И все же разбойничать им теперь стало труднее. Кнехты фогда теперь вовсе не давали им покоя. Маттис знал, что они охотятся за ним.