Ронья, дочь разбойника

Линдгрен Астрид

В дверях стоял Маттис, желавший узнать, куда подевалась Ронья. Праздник кончился, и пришло время петь Волчью песнь.

— Сперва я хочу дослушать сказку до конца, — сказала Ронья.

И покуда Маттис упрямо стоял и ждал, Пер Лысуха прошептал ей эту историю до конца.

— Вот здорово! — воскликнула Ронья, узнав, чем закончилось дело.

Наступила ночь. Вскоре весь Маттисборген, все его закоренелые разбойники уснули. Но Маттис, лежа на постели, не переставая охал

и стонал. Лувис омыла ему раны и синяки, но это не помогло. Все его тело отчаянно ныло и болело. Он не мог сомкнуть глаз, и ему было досадно, что Лувис спала себе спокойным сном. Под конец он разбудил ее.

— У меня все болит, — сказал он. — Одно утешение, что этому чертову Борке, поди, куда хуже!

Лувис повернулась к стене.

— Ох уж эти мужики! — сказала она и тут же уснула.

18

— Нечего было старикам сидеть и мерзнуть, глазея на «звериную схватку», — строго сказала Лувис наутро.

Пера лихорадило, все тело у него ныло так, что он не захотел вставать с постели.

— Не все ли равно мне, лежать не двигаясь или сидеть как вкопанному! — сказал он.

Маттис каждый день заглядывал к нему в камору, чтобы рассказать, как идут теперь разбойничьи дела. Маттис был доволен. Борка ведет себя как и подобает ему, и голоса не поднимает. Толковый он парень, по правде говоря. Теперь они вместе обделывают одно дельце за другим. Кнехтов фогда они дурят так, что только душа радуется, и скоро весь лес очистится от этих болванов. В этом Маттис был твердо уверен.

— Ну, ну, не хвались, идучи на рать, — бормотал ему в ответ Пер Лысуха, но Маттис его не слушал. Да и недосуг ему было выслушивать старика.

— Ах ты, доходяга! — ласково восклицал он, похлопывая Пера. — Нарасти хоть немного мяса на костях, чтобы они могли держать тебя!

И Лувис старалась как могла поставить его на ноги. Она приносила ему для подкрепления горячий суп и его любимые лакомства.

— Поешь супа, согрейся, — говорила она.

Но даже огненный суп не мог изгнать холод из тела Пера, и это огорчало Лувис.

— Давай перенесем Пера в каменный зал и согреем его, — сказала она.

И сильные руки Маттиса перенесли Пера из одинокой каморы. Теперь он спал рядом с Маттисом, а Лувис делила постель с Роньей.

— Наконец-то я, старая ледяшка, чуть-чуть оттаял, — говорил Пер.

Маттис был горяч, как печка, и Пер Лысуха, прильнув к нему, словно дитя к матери, пытался согреться и утешиться.

— Не толкайся, лежи смирно, — говорил ему Маттис, но Пер все равно льнул к нему.

Наутро он ни за что не пожелал переселяться в свою камору. В этой постели ему лежать нравилось больше. Здесь он мог видеть, как Лувис день-деньской хлопотала по хозяйству, здесь по вечерам собирались разбойники и хвастались своими подвигами,

сюда приходила Ронья и рассказывала, что они с Бирком видели в лесу. Пер был доволен.

— Вот и хорошо, здесь я могу спокойно ждать!

— Чего ждать?

— Угадай! — ответил Пер.

Маттис угадать не мог. Но он с тревогой заметил, что Пер Лысуха просто таял на глазах. И Маттис спросил Лувис:

— Что это с ним, как ты думаешь?

— Старость, — ответила Лувис.

Маттис с испугом поглядел на жену:

— Неужто он от этого помрет?

— Да, помрет, — сказала Лувис.

Маттис ударился в слезы.

— Замолчи! — заорал он. — Этого я ни за что не позволю!

Лувис покачала головой:

— Привык ты командовать, Маттис, но в этом ты не волен!

Ронья тоже тревожилась за Пера, и теперь, когда он слабел с каждым днем, она все чаще приходила и сидела рядом с ним. Пер большей частью лежал с закрытыми глазами и лишь время от времени приоткрывал их, чтобы взглянуть на нее. Тогда он улыбался и говорил:

— Ну что, моя радость, ты не забыла, что я тебе сказал?

— Нет, не забыла, но найти это место никак не могу.

— Найдешь, — уверял ее Пер. — Придет время, и найдешь!

— Найду, наверное.

Время шло, и Пер Лысуха вовсе ослабел. Под конец настала ночь, когда им всем пришлось не спать и сидеть около него: Маттису, Лувис и разбойникам. Пер Лысуха лежал неподвижно с закрытыми глазами. Маттис с тревогой старался убедиться, что он жив. Но возле постели было темно, хотя Лувис зажгла сальную свечу. И, не обнаружив в старике ни малейших признаков жизни, Маттис вдруг крикнул:

— Он помер!

Тут Пер Лысуха открыл один глаз и с упреком поглядел на Маттиса:

— Вовсе я не помер! Неужто ты думаешь, у меня хватит совести не попрощаться с вами перед смертью?

Потом он снова опустил веко, и все вокруг него долго стояли молча. Слышалось лишь его хриплое дыхание.

— А теперь, — сказал Пер, открыв оба глаза, — теперь, други мои верные, я хочу со всеми вами проститься! Теперь я помираю.

И он умер.

Ронья никогда не видела, как умирают люди. Она поплакала немного. «Правда, — думала она, — он так устал в последнее время. Теперь он, верно, отдыхает где-то в неведомом мне краю».

А Маттис с рыданиями мерил шагами каменный зал и кричал:

— Ведь он был всегда! А теперь его нет!

И снова, и снова повторял:

— Ведь он был всегда, а теперь его нет!

И тут Лувис сказала ему:

— Маттис, ты ведь знаешь, что никто не может жить вечно. Человек рождается на свет, поживет и умирает. Так было всегда. Плачем горю не поможешь.

— Но мне худо без него! — кричал Маттис. — Так худо, что сердце надрывается!

— Давай я обниму тебя и посидим вместе, хочешь?