Рощаковский

Разгон Лев Эммануилович

Вот уже открывается дверь камеры, и мы видим кусок коридора, полный вертухаями. Только не нашими, тюремными, почти домашними, без оружия, в мягких сапогах. Эти - чужие - опоясаны портупеями, на них кобуры и сумки, у них торопливый,

сухой непреклонный вид - этапный конвой... Вологодский конвой... (Нас все самые опытные арестанты предупреждали, что самый страшный, злой конвой - из вологодцев...)

– Р-р-р-разобраться по алфавиту!

– Вот мы и тут будем рядом, милейший Лев Эммануилович!..- Рощаковский стоит рядом со мной - спокойный, невозмутимый...

Начинается долгая, долгая процедура. Арестант подходит к двери и быстро отвечает на быстрые вопросы:

– Инициалы полностью, год рождения, статья, срок?.. Потом он пропадает за дверью, куда-то по конвейеру... Наконец наша буква. Я "Ра", я раньше... Меня выносит в тюремный коридор, в сторону, где шмонают, перебрасывают, переводят, сортируют... Пока меня за рукав тянут куда-то, я уголком глаза слежу за дверью, сейчас из неё появится Рощаковский...

Но я вижу, как, придерживая руками набитые барахлом кальсоны, заменяющие ему тюремный сидор, выходит из камеры сумрачный профессор Рытов, а за ним уже виден Сахаров, Стенин... И уже около меня Гриша, и захлопывается дверь камеры, все здесь, вся наша этапная камера. Кроме

Рощаковского... Его не вызвали, он остался один в этой огромной, пустой камере, наполненной жалкими, смятыми следами жизней и судеб, которые так спокойно бросал в пасть своему Молоху-государству его маленький, худенький пророк... Тогда, в суматохе этапа, этапного ожидания, этапного напряжения я быстро забыл Рощаковского. Через многие и многие годы моя память все чаще возвращалась к этому человеку, к моим спорам с ним. От этих споров у меня уже не осталось злости, желания убедить, переубедить... Были люди поумнее, и подобрее, и почеловечнее бывшего друга покойного нашего государя - и те попадались на этот же крючок - ничуть не менее страшный и зловещий, нежели все подобные крючки.

И никогда больше я не слышал о Рощаковском. Ему могло повезти, он мог живьем добраться до места, попасть сразу же в слабкоманду, потом стать дневальным в бараке. И несколько лет до своего конца прожить относительно спокойно в полутемноте и вони барака, днем отдыхая от шума, криков, храпа, мата нарядчиков и бригадиров, хруста раздавливаемых вшей, стонов умирающих...

Не растерял ли он своего ощущения счастья? Хватило ли у него философского стоицизма, чтобы не утратить его перед оборотной и необратимой стороной своего идеала?