Рота, подъем!

Ханин Александр

– Ты чего ржешь, как сивый мерин?

– Ханин, ты же еврей?

Я стоял в одних штанах, заправленных в сапоги. Намотанная на голове майка скорее напоминала душманскую чалму, чем уставной головной убор. Тело загорело до темно-коричневого цвета. В руках у меня была грязная штыковая лопата с грубой ручкой.

– Неужели похож? – оглядел я себя еще раз.

– Это же анекдот. Еврей с лопатой. Помнишь? Еврей приходит устраиваться на работу, говорит, что готов выполнять любые работы.

Ему дают лопату и предлагают копать, а он спрашивает, где у лопаты кнопочка, на которую нажмешь, и она сама копает. "Где

ты видел на лопате кнопочку?" – "А где Вы видели еврея с лопатой?" Вот живой анекдот – еврей с лопатой.

– У тебя другие предложения?

– Не знаю. Сам думай, ты же сержант. А так мы до конца лета не закончим.

Я сполоснул руки под шлангом с текущей водой, снял грязную от бетонной пыли майку с головы, надел гимнастерку, поправил значки и вышел на дорогу. Через четверть часа я остановил армейскую бетономешалку.

– Куда везешь?

– На танковые…

– Поворачивай.

– Куда? Мне надо…

– Поворачивай. Приказ генерала Иваненко. Срочно надо закончить спецобъект. Я отвечаю.

На третьей машине меня поймал полковник со значками строителя в петлицах.

– Сержант, это ты бетон воруешь?

– Никак нет, товарищ полковник. Я выполняю поставленную задачу.

– Но не за счет моего бетона.

– Он не Ваш, а армейский.

– Ты что, вообще, строишь?

– Каптерки танкового батальона.

Полковник стал быстро перебирать бумаги.

– Тебя вообще нет в калькуляции. Вы делаете своими силами?

– Товарищ полковник, своими я буду еще год делать, а у меня бетон стынет.

– Ты какую пропорцию делаешь?

– Три к одному.

– Три песка к одному цемента?

– Так точно.

– Это же под танковые боксы. Теперь твой бетон танком не сдвинешь. Это какой перерасход получается… Сколько тебе еще бетона надо?

– Три машины.

– Не дам. Бери одну.

– Одну до обеда и одну после.

– Блин, нет тебя в разнарядке.

– Взять две после обеда?

– Бери две сейчас и, чтобы я тебя больше не видел. Ноль вручную выльете.

– Есть, товарищ полковник, – гаркнул я, и повернул грузовик к площадке.

– Две, включая эту. Понял?

Солдаты уже во всю равняли бетон, слитый из машины, раскидывая его во все стороны лопатами, заполняя полости, бросая в серую жижу камни и арматуру.

– А нам за это не попадет? – швыряя большой камень, спросил

Прохоров.

– У нас уже есть официальное разрешение. Еще одна машина наша.

Потом еще три-четыре ванны очень жидкого бетона и мы на "нуле".

К вечеру мы закончили фундамент для каптерок и вернулись в часть выяснить, какие наши дальнейшие планы. Тараман был в роте.

– Ты не ушел еще домой?

– Ротный подал документы после обеда, а кэпа не было. Только утром отдадут. Вся ночь еще впереди. Оторвусь по полной.

Грек ушел в город. Поглядев ему в след, я даже немного пожалел, что не согласился на предложение ротного, но мысль тут же сменилась другой, что еще пара дней ничего не изменит. Ночью я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Лицо командира роты было белым, как простыня.

– Вставай, и в ленинскую комнату. Ты мне нужен. И Прохорова подними.

Я посмотрел на часы. Стрелки показывали начало четвертого утра.

"Ротный дурака валять не будет, не Гера", – подумал я и натянул штаны. В ленинской комнате,

стоял Тараман с застегнутыми на руках наручниками. Рядом стояли два автоматчика. За столом сидел военный прокурор. Я несколько раз встречал этого тихого, спокойного человека, хорошо знающего законы. Однажды, когда я должен был отнести Малькову в общежитие документы, я остановился у телевизора в холле на этаже, чтобы посмотреть новости. Там я, задев тему в новостях, и разговорился с сидящим в кресле молодым мужчиной, и через две минуты мы с ним вспоминали уголовный кодекс. Молодой человек представился военным прокурором и похвалил меня за знание законов. Я ответил ему тем же, признавшись, что мне очень понравилось разговаривать со специалистом своего дела. И вот теперь этот человек сидел и быстро что-то писал, не смотря в мою сторону.

Чуть поодаль тихо переговаривались командир роты и замполит батальона. Замполит развел руки в стороны, показывая, что нам и так все должно было быть понятно.

– В какой одежде Вы были? – задал вопрос прокурор.

– В футболке и тренировочных штанах, – тихо ответил грек.

– Пойдемте, покажете, какие.

– Товарищ прокурор, Вы пишите акт изъятия? – спросил я.

– Акт, акт. Вот товарищ ваш решил напоследок повеселиться.

– Вы должны сначала записать нас, как свидетелей.

– Молодец, грамотный. Ротный уже дал ваши данные, все записано.

Пойдем все в каптерку.

Через полчаса Стефанова отправили на гауптвахту в сопровождении автоматчиков, ротный ушел из казармы, а замполит рассказал, что старшина, о половых успехах которого знала уже вся округа, решил оприходовать еще одну, решившую остаться невинной до свадьбы, девушку. Ротный был перепуган не на шутку.

– Представляешь, – рассказывал он, – она у него в рот брала, а так видишь ли не давала. Так ему мало показалось, и он решил в последний день успеть. Или месячные у нее, или он ей нос разбил, но когда ее подруга пришла, та была вся в крови. А этот идиот уже в часть прибежал, в койку лег. Подруга уговорила ту, вторую, мол, пойдем, командирам его скажем, он испугается, и хоть денег на этом заработаем, а на КПП стали названивать в роту. А КПП, сам знаешь, прозрачное. Тут прокурор возвращался, на велике. В гражданке был. Он их расспрашивать стал, что мол, да как. Они ему: "А Вы кто?". Он сказал, что сам офицер, и к себе в кабинет. Там расколол их по полной форме и взял заявление от пострадавшей. Вот такие пироги.

Теперь из-за этого Казановы не только звездочки – головы полетят. И что со Стефановым будет, совсем не известно.

– Статья сто семнадцать УК РСФСР. Изнасилование. Часть первая. От трех до семи.

– Ты откуда знаешь?

– Из Уголовного кодекса. Пойду-ка я спать, товарищ старший лейтенант.

– Иди. Мне все равно дежурить.

Я лег и никак не мог уснуть. Я не мог понять, зачем человеку, который через сутки мог быть дома, и ни одна девушка ему не отказала бы, решил добиться своего с какой-то местной проституткой. Зачем нужно добиваться своего именно таким, жестоким способом, который может перевернуть всю твою жизнь? Как после такого он будет чувствовать себя человеком? И неужели он не понимает, что в тюрьме насильников совсем не жалуют, а даже наоборот? Не поверю я, что до такого армия доводит. Это уже человек сам решает, как себя вести.