Рота стрелка Шарпа

Корнуолл Бернард

— Casa Moreno! Si?

Она испуганно кивнула и повела их через поперечный неф, огибая алтарь. Чья-то хмельная рука перерубила верёвку, державшую огромную люстру, и та грянулась на пол, раздавив безвестного капрала из 7-го полка. Бедняга ещё шевелился. Мёртвые и раненые, горожане и британцы, насильники и жертвы, храм звенел их стонами и визгом. Милость твоя, Господи, да пребудет с нами в час сей!

Перешагнув через труп священника у северного выхода, троица очутилась на противоположном конце площади. Девушка потянула их направо. Там тоже толпились солдаты, привлечённые перспективой пограбить богатые дома. Надёжные запоры не поддавались, и те из англичан, кто понетерпеливее,

стреляли по окнам. Харпер прижал девушку к себе. Их оружие и мрачная решимость на лицах не сулили лёгкой поживы, и их никто не тронул. Спасённая забилась в руках Харпера и вскинула ладонь. Шарп наткнулся взглядом на два дерева и облегчённо перевёл дух. На месте. Несколько десятков британцев налегли на ворота хозяйства Морено. С лязганьем и хрустом створки слетели с петель, и солдаты ввалились во двор. Там ждали вместительные бочки с вином. Хозяин бочек тем временем дрожал в конторе, молясь святым угодникам, чтобы его дражайшая половина успела вернуться домой до того, как город наводнила британская пехота, о том, чтобы запас вина оказался достаточным и о том, чтобы замки в его конторе не подвели.

Хейксвелл чертыхнулся. Он слышал, что творится внизу и рявкнул Терезе:

— Живее!

Пуля расщепила ставню и впилась в потолок. Сержант пугливо огляделся, боясь Шарпа, но это был лишь случайный выстрел с улицы. Ребёнок оттягивал руку, но без него едва ли испанка станет сговорчивой, и Хейксвелл терпел. Плач Антонии перешёл в отдельные всхлипы, заставлявшие вздрагивать её мать.

— Шевелись, я сказал!

Испанка пока только сбросила туфли, а время шло. Хейксвелл слегка нажал на штык и струйка крови побежала по нежной детской шее. Руки Терезы задвигались быстрее.

— Так-то лучше, мисси. Мы же не хотим, чтобы крошка померла?

Его хихиканье перешло в приступ жестокого кашля, но Тереза не осмелилась броситься на урода. Как заворожённая, она смотрела на штык у горла дочери. Голубые буркалы вновь открылись.

— Ну-ну, мисси, продолжай.

Пальцы Терезы, непослушные от волнения, не справлялись со шнуровкой. Сержант сглотнул слюну, кадык подпрыгнул на кожистой, как у стервятника, шее. Похоть снедала Хейксвелла. Шлюха унизила Обадию, теперь ход за ним. Сучка сдохнет, но прежде Обадия отымеет её. На миг сержант озаботился вопросом: как это сделать с ребёнком в руках? Но гордиев узел он тут же разрубил:

— Сначала я зарежу твоего выродка, в следом — тебя. Хотя, если ты будешь послушной и ласковой, может, я и пожалею твоего ребятёнка.

Дверь слетела с петель. В комнату влетел Харпер. Люлька попала ему под ноги, и уроженец Донегола свалился на пол. Хейксвелл отскочил к стене:

— Стоять! — он демонстративно поводил штыком над малюткой.

Винтовка была в шаге, но испанка не двигалась. Встающий Харпер застыл в нелепой позе. Шарп стоял на пороге, из-за плеча выглядывала спасённая испанка. Все, не мигая, смотрели на сорокасантиметровое лезвие. Его обладатель хрипло рассмеялся:

— Опоздал, Шарпи. «Шарпи», так тебя называли? Или «Дик». «Везунчик Шарпи». О, я помню. Но вся твоя вшивая удача не спасла тебя от порки, да?

Вместо ответа Шарп кивнул на мёртвого Ноулза:

— Твоя работа?

Хейксвелл самодовольно хмыкнул:

— Кто ж ещё, Шарпи? Петушок защищал твою курочку.

Секунду помедлил и добавил:

— Нет-нет, уже не твою… Мою.

Верх платья «La Aguja» успела расстегнуть, открывая жадному взору Обадии изящную гордую шею и соблазнительную ложбинку меж ключицами, в которой лежал крестик, светло выделяясь на смуглой коже. Сладострастие подстегнуло воображение сержанта. Физически он ощущал

бархат этой кожи, он предвкушал, как это тело будет извиваться под ним, прощаясь с жизнью, а ирландский боров и «везунчик Шарпи» будут смотреть, бессильные помешать ему, Обадии.

Сержант бросил на Шарпа взгляд и, наконец, заметил прячущуюся за тем девушку:

— Что я вижу, Шарпи, запасная цыпочка? Ну-ка, пусть выйдет сюда, полюбуюсь.

Жёлтое чудовище пугало испанку до дрожи в коленках, но, повинуясь его жесту, она шагнула вперёд, задев кивер, вывалившийся из опрокинутой Харпером колыбели. Кожаный колпак откатился к ирландцу.

Хейксвелл окинул горожанку оценивающим взглядом:

— Миленькая. Знаешь, Шарпи, две бабы — много для такого слабака, как ты. Эту шлюху, наверно, пользует твой ирландский дружок. Эй, детка, ты зря связалась с дикарём. Свинки им привычней женщин. Встань! — приказал он Харперу.

Девка Харпера понравилась сержанту. Её, пожалуй, тоже стоит попробовать. И убить. А потом прикончить Шарпа с ирландцем. Теперь они знают, что он застрелил этого офицерика, Ноулза. Опасные свидетели, ничего личного, ха-ха, кроме ненависти. Он визгливо захихикал, но вдруг осёкся, видя, что Харпер не спешит выполнять его приказ.

— Встать! Ты оглох, дерьмо ирландское? Встать!

Сердце Харпера бешено билось, норовя выскочить из груди. Взгляд его зацепился за кивер, валявшийся рядом. Забавно, подумалось Патрику, сейчас ему представилась возможность, за которую Лёгкая рота охотно пожертвовала бы всем Бадахосом, — возможность узнать, наконец, что за собеседника таил кивер сержанта Хейксвелла. Портрет. Портрет строгой немолодой дамы. И Харпера озарило. Идея сумасшедшая, фантастическая вспыхнула в его мозгу. Ирландец встал, подобрал кивер и запустил в него руку.

Хейксвелл встревожился:

— Кивер отдай, — голос его сорвался, — Отдай кивер, кому сказал!

— Положи дитя.

Никто не шевелился. Тереза с Шарпом уставились на Харпера. Мстительное торжество, горевшее на его лице, ясно свидетельствовало о том, что Патрик нашёл выход из тупика, но какой?

Ирландец поскрёб изображение. От тихого скрежета Хейксвелл застонал:

— Мамочка! Моя мамочка! Отдай её мне!

— Мои ногти на её глазах, Обадия. Твёрдые, твёрдые ногти на мягких, мягких глазках. Я выцарапаю их, выцарапаю, и мамочка будет кричать.

— Нет-нет-нет! — сержант тоненько плакал, — Не надо-не надо-не с мамочкой!

— Положи ребёнка на пол, положи ребёнка на пол, — Харпер повторял фразу, гипнотизируя Хейксвелла, как удав кролика. Неожиданно «кролик» сбросил оцепенение и вперил в ирландца ясный взгляд:

— За дурака меня держишь?

Но Патрик с нажимом провёл ногтем по картинке, и этот звук снова вверг сержанта в пучину безумия.

— Мамочке больно!

— Нет-нет!

Сержант опустился на колени. Крупные слёзы текли по небритым щекам.

— Мамочка хочет мне что-то сказать, Обадия! — Харпер поднёс кивер к уху, делая вид, что прислушивается, — Она приказывает тебе положить ребёнка на пол, ребёнка на пол, на пол! Мамочку надо слушаться, Обадия, а то она потеряет глазки, а у неё красивые глазки, Обадия, мамочкины глазки.

— Я буду послушным, не трогай мамочку…

— Ребёнка на пол, ребёнка на пол!

Харпер шагнул к сержанту, искушая его близостью заветного кивера. Хейксвелл, рыдая и шмыгая носом, исполнил требование донегольца. Едва девочка коснулась пола, сержант преобразился. Обиженный карапуз исчез, уступив место матёрому хищнику. Он распрямился, как пружина, одним прыжком покрыв расстояние до Харпера, но тот отдёрнул кивер и выбросил вперёд кулак.