Роза в уплату

Питерс Эллис

Однако сейчас Кадфаэлю предстояло смотреть в лицо женщине, которая, безусловно, имеет право знать все. И солгать этой женщине нелегко, нелегко и уйти от ответа.

К этому времени лучи солнца уже добрались до цветочной клумбы у северной стены сада, и края глубокого следа могли подсохнуть и осыпаться. Кадфаэль попросил у Найалла несколько свечных огарков, растопил их в плошке, пошел в сад и осторожно залил воск в отпечаток сапога. Терпение и аккуратность — и в руках Кадфаэля оказался точный слепок следа. Его надлежало отнести в прохладное место, чтобы он остыл и хорошенько затвердел, но даже сразу после того, как монах вынул его из земли, на нем можно было различить и морщинки

на изношенной коже, и места, где носок сапога и каблук были стоптаны, и трещину, которая по диагонали пересекала подошву. Рано или поздно вся обувь попадает в руки сапожника, ведь сапоги стоят слишком дорого, и их не выбрасывают, пока они не износятся настолько, что их больше не починить. Часто одни сапоги носят три поколения. Кадфаэль подумал, что со временем и этот сапог попадется на глаза провосту Корвизеру или кому-нибудь из его работников. Как скоро это произойдет, сказать нельзя, но правосудие должно уметь ждать — и не забывать.

В ожидании Кадфаэля Джудит сидела в гостиной Найалла. Комната была чистой, почти пустой и казалась суровой — настоящая комната одинокого мужчины, где все в полном порядке, но нет никаких мелочей, которыми обязательно украсила бы ее женщина. Дверь в сад была все еще распахнута, ставни на окнах открыты, и золотые лучи солнца пробивались сквозь зелень листвы и вливались в комнату, наполняя ее светом. Джудит не старалась спрятаться от солнца, и его блики, трепеща и сверкая, играли на ее одежде, когда легкий ветерок на улице усиливался. Вернувшись из сада, Кадфаэль застал Джудит в одиночестве.

— К мастеру пришел покупатель, — сказала она, слабо улыбнувшись. — Я уговорила его пойти. Мужчина не должен бросать свое дело.

— Женщина тоже, — отозвался Кадфаэль, и осторожно положил восковой слепок на каменный пол, где его будет обдувать ветерком.

— Я и не собираюсь. Можешь не беспокоиться за меня, я отношусь к жизни, данной человеку, с уважением. Тем более теперь, — добавила Джудит печально, — когда я снова так близко увидела смерть. Расскажи мне все! Ты обещал!

Кадфаэль уселся на голую скамью рядом с Джудит и рассказал от начала и до конца все, что случилось в то утро: как брата Эльюрика освободили от обязанности приносить ей розу, как прибежал Найалл и сказал, что обнаружил в саду мертвое тело и сломанный куст, как сначала всплыло нехорошее подозрение, что брат Эльюрик намеренно погубил куст, а потом покончил с собой, и как тщательный осмотр места происшествия шаг за шагом направил их мысли по другому пути. Джудит слушала Кадфаэля не прерывая, ловя каждое его слово, и не сводила с монаха своих широко раскрытых серых глаз.

— И все же мне непонятно, — произнесла она. — Ты говоришь так, будто нет ничего странного и необъяснимого в том, что он ночью вышел за стены монастыря. Но согласись, это же неслыханно, чтобы молодой монах осмелился так поступить. Тем более такой кроткий, такой послушный. От него, я думала, никак нельзя было ожидать нарушения порядка. Почему он так сделал? Почему для него было так важно навестить розовый куст? Тайно, вопреки всем правилам, ночью? Что значил этот куст для брата Эльюрика, что ради него он сошел с пути праведного?

Спрашивала она совершенно искренне. Джудит никогда не думала, что какой-нибудь мужчина может из-за нее потерять покой. Она хотела получить ответ, и ей нужно было сказать правду. Аббат, быть может, и заколебался бы, как поступить в этом случае. Кадфаэль не колебался.

— Куст означал для него воспоминание о вас, — ответил он просто. — То, что его отстранили от вручения вам розы, не было вызвано особыми соображениями. Брат Эльюрик сам просил освободить его от обязанности, ставшей для него

мукой, и его просьба была удовлетворена. Он не мог больше выносить эту боль — находиться в вашем присутствии и быть от вас так же далеко, как от луны. Видеть вас, говорить с вами — и не иметь права любить вас. Но когда с него сняли его обязанность, похоже, этого он тоже пережить не мог. Он пошел по-своему проститься с вами. Он справился бы с этим, — добавил Кадфаэль со смиренной грустью, — если бы остался жить. Но это была бы долгая, тяжелая болезнь.

Джудит не опустила глаз, выражение лица ее не изменилось, только кровь отлила от щек, и они стали бледными и прозрачными, как лед.

— О боже! — прошептала она. — А я и не знала! Никогда ни словом, ни взглядом… Я же старше его и отнюдь не красавица! Я относилась к этому так, как если бы мне присылали одного из мальчиков-певчих. Никогда ни одной дурной мысли, да и как могла она возникнуть?

— Эльюрик был взят в монастырь с колыбели, — мягко промолвил Кадфаэль. — Он никогда не имел дела с женщинами с тех пор, как расстался со своей матерью. Вы не можете увидеть себя его глазами, иначе сильно удивились бы.

Помолчав минуту, Джудит произнесла:

— Я каким-то образом чувствовала, что он несчастлив. Но не более того. А многие ли в этом мире могут похвалиться тем, что счастливы? — И снова подняв глаза на Кадфаэля, она спросила: — Кто еще посвящен в эту тайну? Станет ли об этом известно?

— Только отец аббат, брат Ричард — духовник брата Эльюрика, брат Ансельм и я. А теперь еще и вы. Нет, об этом больше никто не узнает. И никто из тех, кому это известно, ни словом, ни в мыслях не упрекнет вас. Да и как мы можем?

— Но я-то могу, — сказала Джудит.

— Нет, если будете справедливы к себе. Не берите на себя больше, чем следует. В этом и заключалась ошибка Эльюрика.

Внезапно из лавки донесся громкий мужской голос, молодой, возбужденный. Найалл отвечал спокойно. Распахнув дверь, в комнату ворвался Майлс. В свете солнца четко обрисовалась его фигура, засветились взлохмаченные волосы — от яркого блеска солнца они казались не светло-каштановыми, а льняными. Майлс раскраснелся, запыхался, но, когда увидел, что Джудит спокойно сидит в компании брата Кадфаэля и даже не плачет, из груди молодого человека вырвался громкий вздох облегчения.

— Господи боже, что случилось? По Форгейту уже носятся слухи об убийстве и злодеянии! Брат, это правда? Моя кузина… Я знал, что она собиралась сюда сегодня утром. Слава богу, милая, дорогая, я вижу, ты жива и невредима и среди друзей. С тобой ничего плохого не произошло? Как только я услышал, о чем люди говорят, я помчался, чтобы увести тебя домой.

Бурное вторжение Майлса, как порыв мартовского ветра, сдуло царившую в комнате гнетущую атмосферу. Энергия, исходившая от Майлса, подействовала на Джудит благотворно — ее оледеневшее лицо медленно стало розоветь. Молодая женщина поднялась Майлсу навстречу и не противилась, когда тот в непроизвольном порыве обнял ее, прижал к груди и поцеловал в холодную щеку.

— Со мной ничего плохого не случилось, не беспокойся за меня. Брат Кадфаэль был очень добр и посидел со мной. Он пришел сюда раньше меня, и отец аббат тоже. Мне никакая опасность не грозила.

— Но здесь побывала смерть? — Не выпускал Джудит из объятий, Майлс нахмурил брови и посмотрел сначала ей в лицо, потом перевел глаза на Кадфаэля. — Или все это болтовня? Люди говорят — одного брата из аббатства вынесли отсюда, его лицо было закрыто…

— Увы, это правда, — ответил Кадфаэль, тяжело поднимаясь со скамьи. — Брата Эльюрика, хранителя алтаря пресвятой девы Марии, нашли здесь утром мертвым. Он был заколот.