Роза
Шрифт:
— Зельдин свою Островскую с этой роли не даст убрать. Разве что в дублёрши…
В дублёрши Люда не хотела. А Женя на прослушивании сказал три слова из монолога Брута и остановился уставившись на профессорскую дочь. Сказал, что забыл и прочтёт другое. Произнёс какой-то белый стих и с позором удалился. Но, как оказалось дочка успела написать адрес на бумажке и вручила этому клоуну. Евстигнеев кивал, улыбаясь.
— А прочтите тот стих, — попросила Граевская, — Ну, пожалуйста.
— Там не стих, четверостишие. — сказал актёр вставая.
И мгновенно преобразился из довольного сутулого паренька в убитого горем
— Так вот к кому ты от меня уходишь!
Уйди, уйди, тебя я ненавижу…
Не инженер ты — хам, мерзавец, сволочь, ползучий гад и сутенёр притом!
Я обладать хочу тобой, Варвара!
Женя с таким чувством чеканил фразы, глядя на Хитяеву, что та, выдохнув после речи, сказала простодушно:
— Чуть не опИсалась, гад… извините.
Тут после стука открывается дверь купе и появляется Лёва с бутылкой коньяка. Увидев Люду, улыбается и тянет:
— А можно…
— Нельзя, — отвечаю, сжав людину ладонь своей.
Подняв брови, лётчик бросает:
— Извините, пойду дальше искать…
Приключения на свою задницу.
Люда в порыве благодарности как бы случайно прижимает мою ладонь с своей ничего такой груди:
— Спасибо, Юрий, вы настоящий рыцарь.
Убираю руку с волшебной мягкости, и слышу как в первом купе орут:
— Всё пропьём, а флот не опозорим.
Через полчасика наше купе наговорилось и начало стелить постели. Мальчики первыми организовали свои верхнеполочные гнёзда. Женя залез наверх. Я решил почитать перед сном и уселся на краешек постели Граевской. Людочка, артистично изгибаясь, медленно застилала своё лежбище.
— Юра, Вы поможете мне заправить простыню? — озорно подняв брови, спросила артистка.
— Нет, Людмила. Давайте уж вы сами. — вздыхаю, наблюдая за демонстрируемыми в полуметре округлостями.
Тут за дверью купе началась какая-то возня. Открываю. Лёва, извиваясь ужом, лёжа отбивается от морячков ногами, а те пинают его, приговаривая:
— Куда руки тянешь? Это наши сисьски… Иди в гальюн передёрни.
Встаю на линию огня со словами:
— Давайте жить дружно.
Тут мне прилетает в глаз. Ухожу от второго удара как в замедленной съёмке. Бью в «солнышко», а второму в скулу, стараясь сдержать удар. Мореманы вышли из боя. Прискакал на помощь, спрыгнувший с полки, Евстигнеев. С его помощью оттащил пьяного Лёву в «мужское» купе. Морячки, побурчав для порядка, вернулись к себе. Хитяева подошла с улыбкой:
— За меня на танцах два раза дрались, — не заметив моего интереса, кинула, — А синячок то знатный будет…
Захожу в туалет. Из зеркала смотрит побитая рожа типа этой… Красавчег!
На вокзале в этот ранний час нас встретил заводской спортивный политработник Иван Алексеевич, а пожилой брат Мстислава — Владимир Владимирович, газовский чиновник с неопределённой должностью, прислал за нами «Победу».
Лексеич, как его называл водитель служебной машины, человек был простой и сразу раскрыл все карты. В спортивной гостинице при стадионе было три свободных места. Поэтому он взял с собой на трамвайную остановку Граевскую, Иванова и Бубукина, предварительно сообщив всем, что в 12–00 — тренировка на «Торпедо», а потом собрание команды.
Родственник
Уж кто бы говорил. Жертва, узнавшая будущее.
Для проживания нам выделили трёхместный номер. Булганин пробовал пробить отдельный номер, но за неимением средств, поумерил пыл и тащился вслед за нами по лестнице на последний этаж.
Четырёхэтажная гостиница состояла из двух корпусов на сдвижке которых находился главный вход. Ленточные балконы, скромный фасад, кирпично-красные лестницы, изысканный декор вестибюля и залов. Симпатичная дежурная, открывая дверь нашего номера, проинформировала с пиететом:
— Здесь останавливался один из руководителей партии — Вячеслав Михайлович Молотов.
— Ну и на какой кровати спал дядя Слава? — поинтересовался у дежурной обобранный лётчик.
Немая сцена прервалась криками из коридора. Выходим. Девица в красном халате и в красной косынке орёт женщине в ночнушке:
— Эти шалавы всю ночь за стеной скрипели. Как мне работать теперь? Поубивала бы.
Потенциальная убийца развернулась и, раздувая ноздри, пролетела мимо нас.
— Это Дарья. «Комиссарша». Тут ещё одна контуженная работает. Привыкли на фронте строем ходить. А мы девушки пуганные. И не такое видели, — дежурная, повернув голову, так посмотрела на Колобка, что тот моментально покраснел.
— А у вас тут весело. — замечает приунывший было Лёва.
— Меня Таня зовут. Таня Зайцева, — говорит симпатяжка, ставя чайник на огонь, — днём здесь медсестрой работаю, По вечерам дежурю иногда. Если, что заболит — обращайтесь.
Принял душ, лежу читаю «Горьковскую коммуну» взятую у дежурной. Лёва плещется в ванной после разговора с роднёй по телефону. Колобок добивает воду из графина. Сушняк, видать, замучил.
Стук в дверь. Колобок, собиравшийся в душ, закутывается в простыню, как патриций. Лёва, вышедший из ванной в синих трусах, напротив, выгнул грудь колесом и вышел на центр комнаты. Прокашлявшись, бесстыдник бросил в дверь:
— Входите.
Зашла Даша. Фыркнула на труселя, скользнула взглядом по «патрицию» и остановилась на мне, разглядывая синяк. Потом вспомнила зачем пришла:
— Мальчики. Я вижу вы — люди серьёзные. (Лёва кашлянув, покачал головой) Мы переезжаем с третьего этажа. Вещей много. Вдвоём будем час таскать. Помогите. (Просительно складывает ладони у груди).
— А что мы с этого будем иметь? — спрашивает Лёва, плотоядно улыбаясь и рассматривая заманчивые очертания на одежде девушки.
— Я вам вечером песню спою.