Роза
Шрифт:
— Не знаю я ничего о священнике, — сказала она.
— Восемнадцатого января вас заметили разговаривающей с ним, и тогда-то Мэйпоула и видели в последний раз. Где происходил этот разговор?
— На мосту. На Скольз-бридж. Я говорила с полицейским. Он приглашал меня на вечер. Ну, такой — с танцами, песнями, лимонадом.
— Вы с ним дружили?
— Нет. Он всех девушек приглашал. Вечно лез к нам то с одним, то с другим.
— С чем именно?
— Всякие церковные штучки. Вечно пытался нас спасти.
— От чего?
— От наших
— Вы ходили на тот вечер?
— Не было никакого вечера.
— Потому что Мэйпоул исчез?
Она усмехнулась:
— Потому, что в шахте произошел взрыв. Семьдесят шесть человек погибли. До священника никому и дела не было.
У Блэара было такое чувство, будто из-под него внезапно выдернули стул. В тот самый день, когда исчез Мэйпоул, погибли семьдесят шесть человек, а Леверетт даже не счел нужным упомянуть об этом?!
Где-то совсем рядом раздался грохот деревянных башмаков по лестнице. Кирпичная стенка, разделявшая дома, была такой тонкой, что Блэару показалось, будто кто-то спускается по лестнице у него над головой. По щеке девушки сбежала блестящая, похожая на светящийся шарик капелька воды; скатилась ей на шею, затем дальше вниз и исчезла. Сама девушка так пока и не пошевелилась.
— Еще вопросы есть? — спросила она.
— Нет. — Блэар все еще переваривал только что услышанную новость насчет взрыва.
— А вы ведь и вправду не джентльмен, верно?
— Ни капельки.
— Тогда откуда же вы знаете епископа?
— Чтобы знать епископа, необязательно быть джентльменом. — Блэар поднялся, собираясь уйти.
— Как вас зовут? — спросила Роза. — А то вы мое имя знаете, а я ваше нет.
— Блэар.
— Вы нахал, мистер Блэар.
— Все так говорят. Не провожайте, я найду выход.
У Блэара так кружилась голова, что пол казался ему покатым. С немалым трудом ему удалось пересечь гостиную и добраться до двери. Роза Мулине проводила его только до выхода из кухни — не столько ради того, чтобы попрощаться, сколько чтобы удостовериться, что он действительно ушел. В белой муслиновой сорочке, с распущенными медными волосами, освещенная падавшим из кухни светом, она стояла в дверном проеме, словно в раме портрета. Из расположенного за стенкой дома донесся грохот открываемых и с треском задвигаемых ящиков комода и шум семейного скандала, к которому присоединился громкий рев младенца.
— Тесный городок Уиган, верно? — спросил Блэар.
— Дыра это черная, а не городок, — ответила Роза.
Глава третья
Как ни странно, но наутро самочувствие Блэара заметно улучшилось. Малярия всегда ведет себя подобным образом: приходит и уходит, когда ей вздумается, словно давний друг дома. Блэар отметил этот маленький праздник — принял ванну, побрился, — и как раз сидел за завтраком, состоявшим из холодных тостов и сухого пережаренного бифштекса, когда пришел
— Если хотите, наливайте себе кофе, но он ужасен, — предложил Блэар.
— Я завтракал.
Блэар снова занялся едой. Всю предшествовавшую неделю он питался лишь супом и джином и потому был теперь преисполнен решимости прикончить все, что еще оставалось перед ним на тарелке.
Леверетт почтительно снял шляпу:
— Из Лондона приехал епископ Хэнни. Он приглашает вас сегодня вечером к ужину. Я заеду за вами сюда в семь часов.
— Извините. Но у меня нет подходящего костюма.
— Епископ предупредил меня, что вы ответите именно так, и просил передать, чтобы это вас не беспокоило. Поскольку вы американец, все сочтут, что вы просто не знаете, как следует одеваться к ужину.
— Прекрасно, можете возвратиться к Его Светлости и сообщить ему, что оскорбление передано по назначению. Увидимся в семь вечера. — Блэар вернулся к бифштексу, видом и вкусом напоминающему кремированный канат. Несколько минут спустя, однако, до него дошло, что посетитель и не думает уходить. — И долго вы собираетесь стоять, как фонарный столб?
Леверетт опустился на краешек стула:
— Я подумал, что, пожалуй, мне стоило бы вас сегодня сопровождать.
— Сопровождать? Меня?!
— Я был лучшим другом Джона Мэйпоула. Вам никто не сумеет рассказать о нем больше и лучше, чем я.
— А полиции вы помогали?
— Настоящего расследования так и не было. Мы полагали, что Мэйпоул куда-то уехал… не исключено, что он и сейчас еще может находиться там. Епископ не хочет, чтобы это дело расследовала полиция.
— Вы ведь управляющий имением. Разве вам нечем больше заняться: присматривать за коровами, выселять неплательщиков?
— Я не выселяю…
— Как вас зовут, Леверетт?
— Оливер.
— Оливер. Олли. У меня в Калифорнии есть знакомые русские. Они бы звали вас Алешей.
— Меня вполне устроит «Леверетт».
— Сколько вам лет?
Леверетт выдержал осторожную паузу, словно человек, которому предстоит войти в густую и высокую траву.
— Двадцать пять.
— Управлять имением Хэнни, должно быть, непростое дело. Вы сами выселяете престарелых жильцов, которым нечем платить, или у вас есть для этого специальный помощник?
— Я стараюсь никого не выселять.
— Но вам все-таки приходится это делать. Понимаете, к чему я клоню? Никто не станет со мной доверительно разговаривать, если рядом будете стоять вы.
Лицо Леверетта обрело обиженное выражение. Но Блэар на это и рассчитывал: он хотел не просто высказать свою мысль, но и облечь ее в оскорбительную форму. Чувства Леверетта не очень волновали Блэара, главным для него было отшить управляющего. Однако Леверетт, похоже, воспринял такой поворот разговора как следствие собственного просчета, и Блэару это решительно не понравилось. По-видимому, Леверетт принадлежат к тому типу людей, кто даже в конце света был бы склонен винить только самого себя.