Роза
Шрифт:
Марта подошла ко мне с игрушкой, сунула её мне и сказала:
— Мой братец её всю разломал!
Я сложил игрушку и обещал завтра склеить, Роза подошла, наклонилась и тоже посмотрела, всё вместе длилось не более минуты, ну, может быть, Роза про игрушку сказала несколько слов. Но Хартвигсен вдруг вскочил и вышел за дверь.
Это было вечером. А наутро Хартвигсен явился и предложил мне уехать. «Да-да», — сказал я.
Но я же как раз начал новую картину, его постройки на фоне общинного леса, неужели он про это забыл?
— Тут дело такое, прислуга теперь будет
Я принял это известие с лёгкостью, чтобы не возбудить в нём подозрений, но я очень огорчился.
— А картина? — спросил я.
— Вы её кончите, — отвечал Хартвигсен, утешенный тем, что у меня нет иной печали. — Само собой, вы должны её нарисовать.
Было это утром, а мне для моей картины требовалось предвечернее освещение, так что у меня оставалось несколько часов свободных. Я отправился в Сирилунн.
X
Баронесса мне говорит:
— Я так рада, что вы разговариваете с девочками и учите их уму-разуму.
— Скоро это кончится, — отвечаю я. — Я должен уехать.
Баронесса слегка вытягивает шею:
— Уехать? Вот как?
— Мне осталось только кончить картину, я кое-что пишу. А там я уеду.
— И куда же?
— У меня друг в Утвере, в округе Ос, к нему я и уеду.
— Друг? И он старше вас?
— Да, он на два года меня старше.
— Художник?
— Нет, он охотник. Он тоже студент. Мы будем странствовать вместе.
Баронесса ушла в глубокой задумчивости.
Вечером, когда я стоял и писал свою картину, баронесса пришла ко мне, и она со мной говорила и крепко ухватила мою судьбу своею рукой: она просила меня ни больше ни меньше, как переселиться к ней в Сирилунн и впредь быть её девочкам учителем и наставником.
Я не мог рисовать, кисть дрожала в моей руке, ведь по некоторым причинам я был рад остаться в здешних местах подольше, я даже тайком молился об этом Господу. Я попросил у баронессы позволения подумать, и она согласилась. Она сказала:
— А девочек покамест и учить ничему не надо, они ещё маленькие, вы только болтайте с ними да водите гулять. Ах, я об одном вас прошу — сделайте их лучше, чем я сама, они ведь такие ещё маленькие и милые! И вам, разумеется, будет положено хорошее жалованье.
Я мог бы тотчас ответить согласием, всё во мне пело от радости. Но вместо этого я сказал:
— Всё зависит от того, что скажет мой друг. Потому что тогда ведь наши планы не состоятся.
Баронесса оглядывается и говорит на прощание:
— Девочки только о вас и толкуют, они молятся за вас каждый вечер. Это они сами придумали за вас молиться. Да, сказала я, вы уж молитесь за него.
Баронесса пришла ко мне на другой день, и я решился. Неловко было важничать и набивать себе цену, и я почтительно заговорил первый и сразу сказал — да, я обдумал её лестное предложение и с благодарностью его принимаю.
Она протянула мне руку, и дело было слажено.
Отложив кисть в тот день, я пошёл в сарай Хартвигсена и там, в излюбленном своём уголке, я благодарил Бога за его милость. И весь вечер
Лишь несколько дней спустя, когда картина моя была уже готова, новость стала известна Хартвигсену от самого Мака. Хартвигсен вернулся из Сирилунна и сказал:
— Мак говорит, вы переселяетесь в Сирилунн?
Роза слушала, Марта слушала.
— Да, это правда, — ответил я.
— Ну-ну. Так-так.
Хартвигсен принялся за еду, и мы заговорили о всякой всячине, но я-то видел, что он только и думает о моём переселении. Роза молчала.
— А ведь она это ловко придумала, — вдруг говорит Хартвигсен про себя.
— О ком ты? — спрашивает Роза.
— О нашей прекрасной Эдварде. Э, да ладно, теперь уж всё одно.
Я думал: а ведь это баронесса настраивала Хартвигсена против меня; но если она старалась ради того, чтобы я сделался учителем и наставником девочек, так, быть может, это не столь уж и дурно с её стороны, право, не знаю. Но Хартвигсен выглядел одураченным. Он, верно, досадовал, что вот я переезжаю в дом Мака, вместо того чтоб оставаться у него, а может быть, его злило, что я буду жить у него под боком. Ведь всё равно я остаюсь рядом с Розой.
Я положил переехать на другое утро. Но мне ещё предстояло открыть Розе, чем я занимался в такой глубокой тайне. Она куда-то ушла с Мартой, возможно, даже нарочно, чтобы не быть дома, когда я уйду.
Я жду, и вот я вижу издали, как она идёт с девочкой, а мне уже нечего скрывать, нет, и я отворяю дверь, сажусь и, не оборачиваясь, делаю свою дело.
Роза и Марта входят, они замирают на пороге.
Я сижу и играю на фортепьяно. Играю я самое дивное из всего, что я знаю на свете, — Моцарта, сонату A-dur. И получается прекрасно, в меня будто вселилось то великое, благородное сердце, чтобы поддержать в трудную минуту. О, я так долго упражнялся, мне уже не стыдно, что меня слушает Роза, я ведь всё ждал, когда снова смогу хорошо играть. И утром я благодарил Бога за то, что играю теперь совсем неплохо. Меня научили игре на фортепьяно в моём милом доме, чему только там не научили меня, пока наш дом не распался и кров наш уже не мог меня укрывать! Deo gloria! 7 .
7
Слава Богу (лат.).
Я оборачиваюсь. Роза смотрит на меня во все глаза, она говорит:
— Так вы?.. Вы ещё и играете?
Я встал и признался ей, что тайком упражнялся в фортепианной игре. Если ей кажется, что игру мою можно слушать, я премного ей благодарен. Больше я ничего не сказал, я бы и не мог ничего толком выговорить от волнения. Но потом-то я сам был доволен, что не рассентиментальничался и не стал сообщать, что это, мол, мой прощальный привет. Я прошёл к себе и уложил вещи. Я дождался возвращения Хартвигсена.