Розы для киллера
Шрифт:
— Очень, — серьезно ответил он, — ведь я же ни в чем не виноват.
— Ладно, — я уселась рядом с ним на диван, — рассказывай подробно.
— Володенька, я к соседке на минуточку! — донеслось из прихожей.
— Часа полтора у нас есть! — оживилась я. — Слушаю тебя внимательно.
Он пересказал мне весь разговор со следователем — ну и зараза, доложу я вам! Потом я его утешала, но получалось у меня как-то неубедительно, потому что меня терзал вопрос — зачем он звонил жене, а спросить я стеснялась. Потом пришла Нина Ивановна, мы попили чая и пошли гулять с Ромуальдом. Потом Володя поехал домой, сказал,
Пятакову страшно не хотелось идти на похороны Аделаиды, но он сделал над собой усилие: как бы он к ней ни относился, но надо отдать покойнице последний долг, и потом, если он не явится, в их замечательной художественной среде поползут разные сплетни, все просто уверятся, что это именно он убил Аделаиду.
В церкви было полно народа — тут были и сотрудники галереи, и многочисленные коллеги, и весь художественный Петербург, — словом, та же тусовка, что на всех Аделаидиных мероприятиях. Совершенно не стесняясь места, публика сплетничала напропалую.
Первым Владимиру Ивановичу встретился Бультерьерский. Указав на открытый гроб, стоящий посреди церкви, он прошептал Пятакову на ухо:
— Смотри-ка, сумели-таки придать Адочке выражение умиротворенности и покоя. Неужели она после отпевания действительно упокоится с миром?
Вот уж трудно себе представить, чтобы Адочка успокоилась!
— О мертвых — или хорошо, или ничего, — оборвал его Пятаков. — А что не начинают отпевать? Кого ждут? Батюшка вроде здесь, покойница тоже на месте…
— Телевидение ждут, Володя. «Информ-ТВ» должно приехать, вот и не начинают. Аделаида и после смерти в своем репертуаре: все напоказ, даже похороны должна на весь город транслировать!
Владимир Иванович вырвался из железной хватки Бультерьерского и двинулся дальше. Через несколько метров его поймал за локоть Шанхайский. Шанхайский был очень импозантен: поверх черного пальто был живописно накинут красный клетчатый шарф, на шее красовался галстук-«бабочка», седая грива была тщательно уложена. Немножко портил его только основательный запах перегара после вчерашнего.
— Володя, — негромко спросил он страдальческим голосом, — вы не видели, здесь шампанское дают?
— Бог с вами, Шанхайский! — возмутился Владимир Иванович. — Вы же в церкви, какое может быть шампанское!
— Это ужасно! — Лицо Шанхайского перекосило глубокое душевное страдание. — Зачем я вообще сюда пришел?
Еще через несколько шагов Пятаков наткнулся на Марину, секретаршу Аделаиды.
— Мариночка, — спросил он, — а вы протеже мою, Веру Сергеевну, не видели?
Ему хотелось кое о чем расспросить старушку, может быть, она могла видеть в галерее что-то необычное…
— Нет, Владимир Иванович, не видела. Вроде бы ее сюда не звали… Ее ведь, скорее всего, Аделаида Самсоновна, если бы не умерла — уволила бы.
— Что такое? — удивился Пятаков. — Уж Вера-то Сергеевна — золотой человек, безотказный… Чем же она Аделаиду не устроила?
Да представляете, — Марина понизила голос, — Вера Сергеевна в галерее очень хорошо управлялась, Аделаида ей и говорит: приходите ко мне домой, немножко мне по хозяйству поможете — за отдельную плату, конечно. Ну мне потом Вера Сергеевна и рассказывает — — пришла она к Аделаиде домой, а у той — натурально авгиевы
— Ну и ну, — задумчиво произнес Пятаков, — значит, Вера Сергеевна и дома у Аделаиды бывала…
— Бывала раза два, — поддакнула Марина.
«Надо будет с ней поговорить, — подумал Пятаков, — не видела ли она у Аделаиды кого-нибудь подозрительного? »
В церкви неожиданно сделалось тесно и шумно — приехала телевизионная бригада. Техники забегали с осветительными установками, потащили провода, отодвинули батюшку и церковных служек на второй план. Телевизионщики мгновенно сумели внушить всем, что именно они здесь самые главные. Они переставили гроб (на прежнем месте он плохо смотрелся), погасили свечи (от них шли блики), включили свое освещение и разрешили наконец начать.
Интересно, что все тут же приняли навязанные им правила игры. Батюшка приосанился и старался все время смотреть в камеру, только что не посылал зрителям свое благословение. Не успел он толком начать службу, как наглая телевизионщица остановила его и попросила начать все с самого начала:
у них что-то не заработало. Батюшка нисколько не удивился и безропотно начал снова.
Шанхайский, конечно, забыв про похмелье, оказался в первых рядах и начал размашисто театрально креститься в самые неподходящие моменты, а когда батюшка закончил службу, попытался выскочить на его место и произнести прочувствованную траурную речь о влиянии творчества Аделаиды Верченых на мировой художественный процесс и о своих собственных плодотворных встречах с означенной Аделаидой, но тут уж священник не выдержал и объяснил ему, что церковь — не место для митингов, даже траурных.
Шанхайский расстроился, но его быстро утешил Валидолов, который знаками азбуки глухонемых выманил его из церкви и угостил коньяком из фляжки, предусмотрительно захваченной им с собой на случай длительного ожидания на морозе.
Народ начал потихоньку покидать церковь, по традиции перемывая косточки самой покойной, всем ее друзьям и родственникам и заодно всему околохудожественному Петербургу. Владимир Иванович обратил внимание на дородную блондинку в черной шляпе с широкими полями и вуали.
«Белая Галина», — шепнула секретарша Марина в ответ на его вопросительный взгляд и объяснила, что Белая Галина, закадычная приятельница покойной Аделаиды, не то колдунья, не то ворожея, черт ее знает. Специализируется она на вопросах любви и брака: возвращает мужей и любимых, готовит приворотные зелья и занимается прочей, на взгляд нормальных людей, несусветной ерундой. Пятаков помотал головой, это имя ему что-то напоминало, но в свете прошедших событий он был так расстроен, что не вспомнил.