Розы для киллера
Шрифт:
Громова наконец сообразила, что Владимир Иванович нарочно уводит ее от проблемы, старается, чтобы она увязла в том, чего она не знает и не понимает. Она, разумеется, может разобраться во всех сложностях, но на это уйдет время, она отвлечется и может забыть что-то важное. Громова рассердилась на Пятакова, который беспардонно, что называется, пудрил ей мозги, и резко его остановила:
— Перейдем к более важному вопросу, к смерти Глеба Миногина, а процедуру вывоза произведений искусства оставим компетентным органам! Я расследую убийство, это, так сказать, мой профиль…
Из ваших вопросов я сделал вывод, что вы пытаетесь выяснить, кому могла быть выгодна смерть Глеба. Но уж не мне. Почему же
— Буду с вами откровенна. После убийства Аделаиды Верченых вы попали в круг подозреваемых, хотя у вас и не было видимого мотива, но мотив этот мог просто быть неизвестным, а найденная ручка все же вызывала определенные подозрения. Однако, посудите сами, вы отрицаете любые связи с Аделаидой Верченых, ссылаетесь на Глеба как свидетеля, и не прошло и недели, как Глеба убивают, причем тем же способом, как и Верченых, и тот же человек. Это доказано.
— Может, вы уже успели доказать, что это был я? — вскипел Пятаков. — Опять нашли в квартире Глеба мою визитную карточку?
— Успокойтесь, и поговорим серьезно. Вы не были в квартире Миногина в день убийства?
— Я вообще у него никогда не был, не такие были у нас отношения.
— А между тем в ежедневнике у него на столе сделана в этот день запись: «В. Пятаков».
Ну и что? Я позвонил ему по телефону, хотел забрать работы, думал, что со смертью Аделаиды выставочная деятельность прекращается. Пока там будут решать, что делать с галереей, картины в суматохе могут затеряться, у меня уже раз так было. Потом не с кого спросить. Кстати, боюсь, теперь так и получится… И вот, когда я с ним разговаривал, — внезапно вспомнил Пятаков, — как раз к нему в кабинет зашел человек, с которым он договорился о встрече на девять часов вечера у себя дома.
— Интересно! — Громова сквозь очки внимательно посмотрела на собеседника. — И кто это был, вы случайно не догадались?
В ее голосе звучало недоверие. Пятаков обиделся, но ответил вежливо:
— Голос Глеба был мне хорошо слышен, поскольку он был рядом с телефонной трубкой, а его собеседника я слышал с трудом. Но я понял, что это был покупатель, которому он хотел всучить, простите, продать, раннюю картину художника Духовидова, в подлинности которой, насколько я знаю, он сам сомневался.
— Откуда вы знаете о его сомнениях? Не мог же он говорить о них своему клиенту?
Пятаков почувствовал неловкость, не мог же он рассказать Громовой, как прятался за шкафом на инсталляции и подслушивал разговор, как-то несолидно получалось. Но и врать тоже нельзя, поэтому он замямлил неуверенно:
— Он что-то говорил про эту картину знакомым, слухи, знаете ли.
Его колебания не укрылись от Громовой, она почувствовала, что собеседник что-то недоговаривает. Достав из ящика стола фотографию, она положила ее перед Пятаковым:
— Картина была эта?
Пятаков посмотрел на фотографию и сказал чистую правду:
— Понятия не имею. Я картины не видел и не знаю, о ней ли шла речь.
— Но может ли такая картина быть выдана за раннюю работу этого, как вы говорили… Духовидова?
— Боюсь вам сказать. Фотография мелкая, не очень хорошая, мне бы нужно посмотреть мазок, поверхность красочного слоя, обработку холста… потом, ведь это же заведомая подделка, я имею в виду ту картину, которую Глеб пытался продать, у нее может и не быть характерных особенностей живописи Духовидова.
— А если бы это был подлинник — он стоил бы дорого?
— Да нет, Духовидов никогда особенно не ценился. Есть несколько его работ в частных коллекциях в США… но это ни о чем не говорит.
— Как бы там ни было, эта картина обнаружена в квартире убитого. Она стояла на журнальном столике — видимо, ее разглядывали и обсуждали.
— Может быть, покупатель убедился в том,
Маловероятно, — Громова смотрела на Владимира Ивановича с насмешкой, — вы же сами только что сказали, что, даже если бы картина была подлинной, она не имела бы большой ценности. Самое главное, что убийство нельзя рассматривать изолированно, а только в совокупности с убийством Аделаиды Верченых. На мой взгляд, возможны две версии: или это душевнобольной, причем человек, хорошо знакомый с обеими жертвами, ведь его добровольно впускали в квартиру. Но мне лично кажется заслуживающей внимания другая версия: преступник совершил первое убийство, мотив которого нам пока неизвестен, при этом Глеб Миногин что-то увидел или узнал, тем самым став для убийцы опасным. Может быть, Глеб и сам не знал о той опасной информации, которой он владел, может, он не придал ей значения — но преступник не мог рисковать, он должен был себя обезопасить на тот случай, если Глеб захочет заговорить или просто вспомнит что-то важное. То есть второе убийство не имело самостоятельного мотива, оно было только следствием первого.
— И убийца тот, кто договаривался с Глебом о встрече, то есть потенциальный покупатель Духовидова.
— Если вы говорите правду, — уклончиво ответила Громова. — Факты, к сожалению, этого не подтверждают: в календаре убитого записана только ваша фамилия и больше никаких записей в этот день нет. Скажите, зачем вообще ему было записывать вас, если он не собирался с вами встречаться?
Но мы же говорили с ним по телефону и перенесли разговор на следующую неделю, я сказал, что сам зайду. Может быть, у него появился покупатель на мои картины, и он хотел обсудить со мной условия?
— Почему же он не сказал вам об этом?
— О, там все сложно… Прежде чем нас познакомить, Глебушка должен был его обработать, чтобы себя не обидеть, иными словами, чтобы мне досталось поменьше, а ему — побольше. Так что дело тонкое…
— Это натяжка.
— Но послушайте, ведь должны же были в галерее видеть посетителя, с которым он договаривался о встрече, ведь человек приходил в офис, а там всегда кто-то есть!
В том-то и дело, что никто вашего таинственного незнакомца не видел. Неужели вы думаете, что мы не расспросили сотрудников галереи? В тот день у Глеба Васильевича не было вообще ни одного постороннего посетителя. Я даже не спрашиваю, как вы могли заметить, о времени вашего звонка — это не имеет никакого значения: в галерее весь день кто-нибудь находится, хотя бы один человек. Для посетителей галерея была закрыта в связи со смертью владелицы, но охранник у входа сидел, а когда уходил, то в самом салоне девушка-консультант была. В офисе секретарь, рабочие перевешивали картины. И никто никого не видел постороннего. Так что, Владимир Иванович, извините, ваша версия не срабатывает. Напротив, вы знаете о том, что в вечер убийства Миногин обсуждал с кем-то картину Духовидова, картина у него действительно была, и в тот вечер она являлась предметом разговора, поскольку была выставлена на столик. Кто мог знать об этом, кроме самого Глеба? Только убийца. Так что, боюсь, у меня все же есть некоторые основания подозревать вас в убийстве Миногина.
Пятаков побледнел, на лбу у него выступил холодный пот.
— Анна Николаевна, происходит какое-то страшное недоразумение, или кто-то целенаправленно хочет взвалить на меня вину в этих двух убийствах. Я клянусь вам, что все было именно так, как я вам говорю: я слышал разговор Глеба с покупателем, слышал, как он назначил встречу на девять вечера. Я не был у Глеба, и я не убивал ни его, ни Аделаиду. У меня не было для этого никаких оснований, и я физически не мог бы это сделать, потому что боюсь крови и ненавижу насилие во всех его проявлениях.