Розы любви
Шрифт:
Скрипка снова начала наяривать, и на сей раз в пляске приняли участие все, включая старую Кеджу и детей, которые уже могли ходить. Танцоры сходились в круги, потом разбивались на более мелкие группы. Музыканты играли по очереди, чтобы никто не пропустил случая потанцевать. Для Клер все происходящее стало истинным откровением — этот танец не был ни простой забавой, ни греховным искушением; он был дыханием самой жизни.
И Никлас — самый неистовый, самый горячий танцор из всех. Когда он схватил Клер за руки и завертел в бешеной пляске, она почувствовала, как его энергия перетекает в пес, словно огненная
Позже, когда усталые дети были уложены спать и даже взрослые слишком утомилась, чтобы продолжить танцы, Кор принес маленькую валлийскую арфу и вручил ее Никласу.
Тот осторожно провел по струнам, настраивая инструмент и решая, что играть. В конце концов он запел старинную цыганскую балладу, казалось, сотканную из радостей и печалей древнего кочевого народа. Клер сидела рядом с ним, закрыв глаза, завороженная красотой его глубокого звучного голоса. Под конец он спел один куплет по-английски, должно быть, переведя его специально для нес.
Земные богатства захватывают и разрушают тебя,
Любовь должна быть свободной, как веющий ветер,
Если ты запрешь ветер в четырех стенах, он умрет,
Открытые шатры, открытые сердца,
Пусть вест ветер.
Эти слона тронули ее сердце. Хотя Клер сомневалась, что они были обращены к ней, она ясно почувствовала: единственный способ удержать Никласа рядом — никогда не пытаться это сделать. «Любовь должна быть свободной, как веющий ветер…»
Потом они улеглись на постель, которую устроили поодаль от остальных. Лежа на одном толстом пуховом одеяле и укрывшись другим, под крышей из ночного неба, усыпанного звездами, он занимался с нею любовью с неистовством мужчины, желающего показать женщине, что она принадлежит ему и только ему. Желание, разожженное их дразнящей пляской, достигло сейчас лихорадочной остроты из-за того, что их неистовое соитие происходило в полном молчании.
Всем сердцем сожалея, что слова любви ей заказаны, Клер говорила их только языком своего тела. Позже, когда Никлас заснул, положив голову ей на грудь, она гладила его густые черные волосы и чувствовала удивление и восхищение, думая о человеке, за которого вышла замуж. Цыган и валлиец, аристократ и бард — он был и тем, и другим, и третьим, и четвертым, и еще многими-многими другими. И она знала, что будет любить его до конца своих дней.
Наутро Клер чувствовала себя не самым лучшим образом. Накануне она позволила себе некоторые излишества: слишком много съела, выпила чересчур много вина, очень долго танцевала и завершила все это неумеренно страстными любовными ласками. И притом не один раз. По правде говоря, Джон Уэсли вряд ли одобрил бы подобную неумеренность. Однако теперь, когда Клер могла руководствоваться своим внутренним чувством, она напрямую задала
Когда табор собрался тронуться в путь, старая Кеджа подошла к Клер.
— Мне надо с тобой поговорить, — непререкаемым тоном заявила она. — Нынче утром ты поедешь в моей кибитке.
Клер с удовольствием приняла приглашение. Она редко разговаривала с Кеджой, но часто чувствовала, что старуха пристально глядит на нее. Войдя в кибитку Кеджи, Клер обнаружила, что, кроме них двоих, здесь никого нет: видимо, Кеджа использовала все свое влияние, чтобы избавиться от лишних ушей.
Долгое время она просто смотрела на Клер, попыхивая своей трубкой. Потом вдруг сказала:
— Я прихожусь двоюродной сестрой отцу Марты, матери Ники.
Клер стало еще интереснее. Выходит, Кеджа — самая близкая родня Никласа. Не желая упускать случая узнать правду, она сразу взяла быка за рога:
— Почему Марта продала своего сына? Воспоминание об этом всегда было незаживающей раной в его сердце.
— В то время Марта уже умирала от чахотки, — с той же прямотой ответила Кеджа. — Ей следовало бы оставить сына среди нас, но она поклялась своему мужу, что сделает все, лишь бы Ники узнал жизнь англов. — Лицо старухи сморщилось. — Чтобы исполнить волю Кенрика и потому, что она знала, что скоро уже не сможет заботиться о Ники, Марта отвезла мальчика к деду и бабке, которые были самыми близкими его кровными родственниками.
— Но она продала сына старому графу за сто гиней! Зная это, я как-то не могу поверить, что Марта и впрямь действовала бескорыстно, — жестко возразила Клер. — Да и как вообще женщина может продать свое дитя?
— Старый англ предложил ей деньги по доброй воле, никто его за язык не тянул, — с презрением сказала Кеджа. — Когда Марта услышала его слова, она чуть не плюнула ему в лицо, но она была цыганкой и решила — если англ хочет выставить себя дураком, то не стоит ему мешать.
Вспомнив все то, что успела узнать о цыганах, Клер неуверенно сказала:
— Иными словами, эти две сделки не имели между собой ничего общего — Марта отвела Никласа к деду, потому что так хотел Кенрик, а деньги, как она это понимала, были чем-то отдельным, не имеющим к ее Ники никакого отношения.
Кеджа улыбнулась щербатым ртом и закивала.
— Для дочери англов у тебя достаточно острый ум. Сейчас я докажу тебе, что Марта не продала своего сына за золотые гинеи.
Кеджа открыла сундучок и, порывшись в нем, вытащила оттуда тяжелый кожаный кошель. Передавая его Клер, она сказала:
— Марта оставила это мне на хранение, чтобы я отдала золото Ники, когда приспеет время.
Клер открыла кошель и ахнула при виде наполняющих его до краев золотых монет.
— Оно все здесь, — прошамкала Кеджа, — кроме разве что одной или двух гиней, которые Марта потратила, чтобы купить еду, когда возвращалась обратно к своему народу. Мой табор первым встретился на ее пути, и она осталась с нами.
— А что с ней случилось потом? Кеджа глубоко затянулась своей трубкой, и голову ее, точно пышный венок, окутал густой ореол дыма.