РПЛ 2

Заболотская Мария

– Постойте! – повторила она, и решительно подошла к господину Огасто, безо всякого страха и стеснения отвергая все правила и законы, запрещающие ей говорить с ним так, как ей этого хочется. Таммельнцы замерли, удивляясь и тут же покоряясь ее воле – то, что она собиралась совершить, уже заранее признавалось достойным и добрым поступком. Возможно, причиной тому было всего лишь хитрое колдовство, но мне показалось, что толпа в замешательстве умолкла, ощутив бесстрашие и жестокость, исходящие от этой женщины –качества отнюдь не колдовского рода. И это было вовсе дурным признаком: колдунья была страшна и сильна

не только благодаря своим заклинаниям.

– Да, сестра моя? – тут же отозвался господин Огасто, взяв ее за руки.

– Я прошу милости у тебя для этих людей, - произнесла она обманчиво кротко. – Не желаю, чтобы наша с тобою встреча была омрачена смертями. Какой прок казнить пособников преступления, если главное зло осталось на свободе? Во всем виновата та колдунья – пусть виселица дожидается ее.

Его Светлость покачал головой, точно журя сестру за излишнюю добросердечность, и с улыбкой объявил:

– Твоя воля – закон для меня. Какое же наказание они должны понести по твоему рассуждению?

Колдунья плавно двинулась к дядюшке, трясущемуся, точно студень. Остановившись, она осмотрела его с ног до головы, а затем сказала:

– Раз он хотел выпустить из темницы демона, то справедливо будет, если он займет место злого духа в подземелье. Пусть он никогда не выйдет оттуда и проклинает тот миг, когда ему вздумалось колдовать!

Случайно то вышло или же нет, но произнося последние слова, она резко подняла руку вверх, и я успела заметить, что на ней не хватает одного пальца. Однако бедный дядюшка Абсалом был настолько растерян, что вряд ли сумел что-то понять – ему достало ума лишь упасть на колени и поцеловать краешек платья милостивой госпожи.

Толпа, которая недавно, казалось, была готова разорвать на клочки того, кто попросит о помиловании для колдуна, принялась славить добрейшую госпожу Лаурессу. Его Светлость подал знак страже, и дядюшку увели – он едва переставлял ноги от пережитого испуга.

На Мике ведьма смотрела чуть дольше, словно раздумывая.

– Славный юноша, - сказала она. – Брат мой, я не верю, что он желал тебе зла. Его обманули. Да, я ясно вижу в его глазах правду – он сбился с пути и поддался дурным наущениям.

– Как скажешь, сестра моя, - отозвался господин Огасто покорно, словно вовсе не он только что яростно обличал и порицал преступников. Я с удивлением присмотрелась к нему и поняла, что энергия, совсем недавно переполнявшая его тело, иссякает, как угасает костер, в который никто не подбрасывает дров.

– Что с ним? – мне казалось, что силы покидают герцога так быстро, что он вскоре не удержится на ногах.

Хорвек с легкостью понял, о чем я спрашиваю.

– Колдунья не может играть двумя куклами сразу, - сказал он, глядя на происходящее с некоторым любопытством. – К тому же, прекрасный герцог ей, как видно, порядком надоел.

– Что? – поперхнулась я, глядя, как ведьма ласково и осторожно касается спутанных волос Мике.

– Боюсь, маленькая Фейн, твой жених нынче отойдет колдунье. Но тебе самой он не слишком-то был нужен, так что горевать ты не будешь, не так ли?..

Я не нашлась, что ответить на это, от возмущения запнувшись на первых же сбивчивых возражениях, а колдунья тем временем обратилась к господину Огасто:

– Брат мой, я поручусь за милого мальчика. Мне под силу

искоренить из его души то зло, что пустило корни в его юной душе. Мое благочестие сильнее дурного колдовства, и я спасу этого юношу. Пусть будет при мне, и я обещаю, что он никогда больше не вспомнит о той ужасной женщине, что едва не погубила его…

– Как скажешь, сестра, - прошелестел голос господина Огасто. – Я верю всему, что ты скажешь…

Прозвучало это достаточно двусмысленно, но толпа вновь принялась простодушно радоваться, совершенно запутавшись, что же ей больше по нраву: справедливая казнь или внезапное помилование. Настроение людей менялось удивительным образом: те люди, что совсем недавно бросали в Мике всяческим сором и насмехались над ним, сейчас утирали слезы радости, точно от петли был избавлен их ближайший родственник.

– Так всегда бывает, когда в городе появляется колдовство, - сказал Хорвек, заметив мой удивленный взгляд. – И ничем добрым, разумеется, это для таммельнцев не обернется.

– Но зачем ей Мике? – я смотрела со страхом на то, как юноша стоит перед колдуньей, безвольно уронив руки вдоль тела. Он, казалось, даже не слышал, что его помиловали – а чародейка все гладила и гладила его волосы, и мне подумалось, что движения эти походят на те, которыми стирают обычно с учебной доски слова, написанные мелом.

– Она же не знает, что тебе плевать на этого беднягу, и полагает, что отбирает у тебя возлюбленного. К тому же, у него хорошая чистая кровь, как мне кажется. У глупцов, отправляющихся на виселицу из-за своих невест, почти всегда хорошая кровь… А ведьме нужно расплачиваться со своими подручными, чтобы держать их в подчинении. Мальчик ей пригодится. Но, боюсь, не на слишком долгий срок…

Я почувствовала тошноту, и отвела взгляд от Мике, но это не слишком-то мне помогло – мысль о том, какое ужасное будущее его ожидает по моей вине, никуда не ушла и казалась темным липким пятном, расползающимся по моей душе и навсегда в нее въедающимся.

– Слава Его Светлости! – кричали люди. – Слава госпоже Лаурессе!

Господин Огасто удалился, перед тем безвольно подав руку своей жене, не промолвившей за все это время ни единого слова. За ним последовала и ведьма, державшая бедного Мике Кориуса за руку, как несмышленого ребенка. Юноша шатался, точно ослепнув, но покорно шел за ней. Напоследок она оглянулась на площадь, остававшуюся за ее спиной, и замерла, точно припомнив о каком-то незавершенном деле.

Вороны, сидевшие на крышах и стенах, вдруг переполошились, точно их что-то испугало, и с громким карканьем черной волной разом сорвались со своих мест. Многим это показалось странным знаком, и я увидела как взволнованные таммельнцы тычут пальцами в небеса, указывая на зависшую там огромную воронью стаю. Но не успела я спросить у Хорвека, что это значит, как птицы обрушились на головы горожан – они срывали платки, чепцы и шапки с голов людей, словно обезумев. Женщины закричали, и вновь меня чуть не сбили с ног в образовавшейся толчее. Хорвек схватил меня за руку, удерживая при себе, и я почувствовала, как острые вороньи когти вцепились в мой грязный платок. На мгновение я ослепла – как ни был он туго повязан, но все равно сдвинулся мне на глаза, и глупое это происшествие напугало меня так сильно, что я тоже вскрикнула.